Rambler's Top100 Service

Союзу комитетов солдатских матерей необходимо политическое влияние

Валентина  Мельникова
Валентина Мельникова
Ответственный секретарь союза комитетов солдатских матерей России
5 ноября 2004

По инициативе региональных организаций Союза комитетов солдатских матерей России было принято решение о создании "Единой народной партии солдатских матерей". По словам учредителей, партия будет защищать интересы не только призывников и членов их семей, но и женщин и детей в целом. О создании партии, ее перспективах рассказывает Валентина Мельникова, ответственный секретарь Союза комитетов солдатских матерей России.

 

- Что такое Союз комитетов солдатских матерей?

 

- Союз комитетов солдатских матерей имеет правовую форму ассоциации общественных объединений. Членами союза являются юридические лица, общественные организации, правозащитные, исследовательские, комитеты солдатских матерей, советы родителей военнослужащих, общественные профессиональные учреждений. Поскольку это ассоциация, никакой вертикальной иерархии у нас в Союзе нет. Да, у нас есть руководящий орган – координационный совет. Мы стараемся собирать съезды, у нас есть сопредседатели, это наши коллеги, избранные на съезде, как правило, люди, возглавляющие крупные региональные организации. Мы уже 15 лет работаем и избрали такую форму деятельности, как наиболее, на наш взгляд, приемлемую.

 

- Какими принципами руководствовалась Ваша организация при создании партии?

 

Партийное строительство, это совершенно особая история. Наши организации, как и множество других, позиционируют себя как внеконфессионные, вненациональные и внепартийные. А создание партии – это инициатива отдельных граждан – членов нашей организации. Почему мы как Ассоциация правозащитных организаций, вне политики, вне конфессий, вне национальностей? Потому что к нам приходят солдаты-призывники и родители разных национальностей, разных религий и разных партийных предпочтений и членства. Более того, среди активистов наших комитетов есть и члены КПРФ, и "Единой России", и партии СЛОН, и Партии пенсионеров. Для нас это неважно, это личное дело гражданина. Люди приходят к нам со своим горем, со своими проблемами, и мы должны найти какой-то выход для каждого, не взирая ни на что.

Первый раз о создании Партии солдатских матерей говорили в 95-м году наши коллеги из Томской области. Мы тогда попытались участвовать в выборах в Государственную думу в рамках блока Эллы Памфиловой, Александра Гурова и Владимира Лысенко. 28 человек из разных регионов от нашей организации вошли в блок. И этот опыт оказался очень полезным. И после этих выборов наши коллеги из Сибири предложили создать партию. Все отмахивались, говорили: какие там партии, тут своей головной боли полно, тут война идет. Второй раз этот вопрос был рассмотрен в 2000 году. Мы проводили очередной Конгресс, и тогда тоже поступило предложение о том, что пора думать о политических действиях, о партии. Мы вновь отказались от этого предложения, поскольку считали, что у нас есть депутаты, через которых мы вполне можем решать свои проблемы. Например, Комитет по делам семьи и молодежи, они очень во многом нам помогали.

И вдруг в ночь выборов в Госдуму с 7 на 8 декабря вся эта действующая партийная политическая система, которую все эти годы мы использовали– как лоббисты, она превратилась в дым. И мы остались фактически с президентской властью с глазу на глаз. Потому что в наших проблемах, в тех проблемах, с которыми к нам приходят люди, в России необходимо иметь влияние именно политическое. Потому что нужно или изменять законы, или сохранять законы, или смотреть, как они стыкуются между собой. То есть это вещи, которые невозможно сделать без политического инструмента. У нас были политические инструменты, но в одночасье их не стало. Поскольку "Единая Россия" - первая на моей памяти партия, а мы начинали с советских еще депутатов, с Верховного Совета СССР, с депутатов съезда, первая партия, первая фракция, в которой люди не имеют никаких честолюбивых намерений. Раньше всегда были люди, которых можно было как-то зацепить. Показать, что наши предложения, наши идеи им полезны – полезны или для их избирателей, поддержки, или для их собственного имиджа, или, может быть, для каких-то научных их соображений. А тут – просто не к кому прийти. У нас не стало того инструмента, который мы использовали. Уже давно все понимают, что то, что предлагает организация солдатских матерей, это действительно насущно и необходимо, что отмахиваться от этого нельзя. Это не наши требования, это требования сотен тысяч людей, которые страдают от того, что о них забыли, или от того, что закон не работает, или от того, что судебные решения не выполняются. Мы только медиаторы фактически, формулируем народный крик в текст, доступный для государственных властей. Но у нас было место, куда можно было сформулированный крик принести, где люди реагировали на него, а сейчас такого места нет.

 

- А исполнительная власть?

 

- А исполнительная власть должна исполнять то, что написано в законах, это совершенно другие взаимоотношения. Сейчас очень хороший пример есть: если закон плохой, исполнительная власть исполняет плохой закон. История с законом о монетизации льгот, например, показала, что в этом законе совершенно потерялись родители солдат, погибших не в боевых условиях, они вместо своих льгот ничего не получили, их просто вообще в законе нет. В этом законе потерялись солдаты-инвалиды III степени, лежачие, у которых базовая пенсия в два раза меньше, чем у всех, кто получил инвалидность III степени. И мы вынуждены были идти к уполномоченному по правам человека Лукину. Но у господина Лукина, к сожалению, тоже нет права законодательной инициативы. Кроме того, за последние три года мы обнаружили, что представленные нами лично президенту Путину соображения по поводу ряда групп наших военнослужащих и их родителей, в том числе инвалидов, в том числе прочие вещи, соображения, получившие письменную положительную реакцию президента, саботируются. Тут, конечно, главное пострадавшее лицо – это Комиссия по правам человека и моя коллега Ида Николаевна Куклина, которая членом комиссии является. Потому что дважды президент Путин писал по поводу наших мальчиков-инвалидов III степени, что категория граждан немногочисленная, вопрос поставлен правильно об увеличении базовой пенсии, необходимо рассмотреть. И оба раза это решение просто саботировали . И на фоне этого оказалось 8 декабря 2003 года, что нам уже не к кому пойти, и мы ни за чье спиной больше скрываться не можем. И уже 9-го мне позвонили из регионов, с Урала, из Краснодарского края и мы решили начать работу по созданию партии. В январе мы собрались, нас было человек 20 из разных регионов, в основном, конечно, те, кто давно работал в организации и кто имел за спиной опыт выборов региональных и мы решили, что единственная возможность для нас добиваться и решения социальных вопросов, и политических вопросов, такого, как проведение военной реформы, настоящей реформы, не внутрикорпоративной передислокации, а настоящей военной реформы– это создание своей партии. Ну а дальше началась техническая работа – документы, уведомление Минюста, информационная и агитационная работа оргкомитета. И вот мы подошли к съезду. Для меня было очень неожиданно, с какой энергией восток России поддержал эту идею. Там списки по 600 сторонников. Я ожидала, что европейская часть будет более активна– нет, самыми активными оказались Дальний Восток, южные регионы, Урал и Поволжье.

 

- То есть, эти люди пока еще задействованы в работе комитетов региональных?

 

- Кто-то в комитетах продолжает работать, а кто-то нет, поскольку в данном случае речь идет о сторонниках.

 

- Но нельзя же у нас построить партию, тем более выиграть на выборах, не имея вообще никаких средств?

 

- Понимаете, Россия избалована тем партийным строительством, которое до сих пор было. Всегда был, условно говоря, некий генерал, для которого что-то создавалось. А наша партия создается по другому принципу – снизу. Также создавалась и наша общественная структура. Наша партия создается не по желанию кого-то, это наше общее коллективное решение, к которому пришла часть людей, имеющих огромный опыт общественной работы. Мы вынуждены создавать политический инструмент, обстоятельства российской политической жизни вынудили нас к этому строительству. Как будет дальше, сейчас говорить невозможно. Никогда легко у нас ничего не было, но за 15 лет именно деятельность организаций солдатских матерей перевернула представление общества и власти о том, что нормально для вооруженных сил. Мы же прекрасно помним, как тот же Алкснис в 89-м году орал на нас, что мы агенты империализма, что мы наняты "Моссад" и британской разведкой для того, чтобы развалить вооруженные силы. И этот бред продолжался практически до 95-го года, до того момента, когда оказалось, что единственные люди, которые могут спасти пленных солдат и офицеров, это солдатские матери. Вот когда они смогли, разговоры об американской разведке закончились. И вот сейчас опять… Но сейчас уже никто не говорит про американскую разведку. А за эти 15 лет многое изменилось. И военная система в отношениях с обществом, с гражданами стала намного более открытой. Она стала благодаря нашим общим усилиям более прозрачна, чуть-чуть податливее в части военной юстиции. Но, к сожалению, мы пока не изменили самого главного. Как говорил в 90-м году полковник, что солдаты – это грязь под ногами, так, к сожалению, такое отношение все еще остается.

На самом деле, для той ситуации, в которой мы создаем партию, сейчас программа – это достаточно общая вещь. Во-первых, если она будет детально расписана, ее никто не прочитает, а, во-вторых, это никому не нужно. Все-таки, как хорошо сказал Георгий Сатаров, когда мы проводили пресс-конференцию зимой: наконец-то партия будет, про которую никому ничего не надо рассказывать. Меня эта фраза очень вдохновила.

 

- А кто из известных людей собирается вступить в парию?

 

- Пока руководящие фигуры исключительно из среды наших сторонников, у нас никаких свадебных генералов пока не предвидится.

 

- А как отнеслась к идее Памфилова?

 

- Элла Александровна – председатель Комиссии по правам человека при президенте, у нее есть свое движение. Поскольку я с ней не разговаривала, я даже не очень хорошо понимаю, как она оценивает наше новое направление работы.

 

- А Сатаров?

 

- Понимаете, мы никого специально не звали. И не думаю, что такие люди заинтересованы быть членами только что образующейся партии. Мы никогда никому себя не навязываем. У нас есть в программе тот же принцип, который мы положили в основу нашей общественной деятельности когда-то, это принцип ненасилия в его высшем, гандийском смысле. Мы даже никогда не говорим приходящим к нам: ты должен или должна, мы считаем это тоже психологическим насилием, мы всегда предоставляем человеку возможность выбрать, поэтому мы никого не приглашали. О нас, спасибо, многие издания печатают материалы, в общем-то, все в курсе нашей деятельности, телефоны все наши знают, если это кому-то интересно.

У нас есть одна актриса очень интересная, драматическая, я о ней пока не могу говорить, вот если она захочет, она у нас будет в руководящем органе. У нее мальчик воевал в Афганистане. Она очень умная женщина, очень хорошо представляет ситуацию и ей близка наша работа, поскольку ее сын пострадал не от войны, хоть и в Афгане был. Поэтому посмотрим.

Я горжусь, что столько лет я работаю со своими коллегами, потому что я не знаю сообщества более энергичного, целеустремленного, настойчивого. Возможно, что люди отбираются постепенно по таким качествам. При разных точках зрения, что называется модным словом, тренд нашей работы у нас всегда общий и всегда находится в трудную минуту среди нашего не такого большого сообщества человек, у которого есть решение проблемы сегодняшнего дня. У нас не было никогда безвыходных ситуаций. Ведь мы оказались единственными, кто готов был сопротивляться первой войне, потому что у нас были люди, у которых возникло решение. Это были люди из Челябинска, из Мурманска. И когда что-то не получается, мы всегда друг другу звоним: а что у вас было, а что мы будем делать, а что у тебя?

 

- С какими политическими партиями Вы собираетесь сотрудничать?

 

- А какие у нас есть политические партии? Нет у нас политических партий. Партия "Родина"? Где их работа, где их отношение к людям? Хотя, например, с Дмитрием Олеговичем Рогозиным, которого я давно знаю, я готова сотрудничать, но партии-то нет. С кем там разговаривать? Есть фракция, с членами фракции говорить? Я лучше с Генштабом поговорю, они хоть что-то могут сделать полезного. Партий нет, в том смысле, в котором мы их раньше понимали и, грубо говоря, использовали в качестве политического рычага или инструмента для продвижения и защиты интересов тех людей, которые приходят к нам. Нет партий. У Ирины Мицуовны, что ли, партия? Не смешите меня, пожалуйста.

 

- А Комитет-2008?

 

- Комитет-2008 – это очень умные, энергичные и хорошие люди, которые пытаются что-то сделать на будущее. Это не партия, не движение, ничего, пока это группа граждан .

 

- В прессе много пишут о том, что Вы пытаетесь вести переговоры с Масхадовым. Как бы Вы прокомментировали эти заявления?

 

- Что значит "якобы", не якобы. 12 октября мы заслали Обращение к командирам чеченских вооруженных формирований, всех, кто воюет против федеральных войск. Мы предложили им начать переговоры с нами, как с представителями потерпевшей стороны. Потому что мы констатируем, что ситуация, которую мы на своей конференции в 2002 году называли "чеченский тупик", только усугубляется. Идут годы, вырастают люди, не знающие ничего, кроме войны, солдаты и офицеры приходят в российские города с неизживаемым опытом войны со своими согражданами, говорящими с ними на одном языке.

 

- И они должны теперь поддержать вашу инициативу?

 

- Они поддержали, мне звонил Закаев и сказал, что обращение передано, что было совещание командиров. Сказал, что они благодарны за то, что мы сказали в обращении о тех жертвах, которые понес чеченский народ. Но на самом деле начать переговоры не просто. У нас есть две проблемы. Одна проблема организационная: чтобы куда-то ехать, надо понять, куда мы можем поехать, кто нас примет, найти деньги и т.д.

Предприниматели до обмороков боятся историй, связанных с солдатскими матерями. Сейчас мы обратились к некоторым крупным изданиям, но они тоже пока молчат. Я также обратилась к депутатам Европарламента, которые приезжали с мониторингом по правам человека с просьбой помочь в решении этих вопросов. И вторая проблема – это деликатная проблема, связанная с тем, что те наши коллеги-правозащитники, которые работают в Чечне, говорят, что в Чечне есть отряды, которые действуют самостоятельно, без ведома Масхадова. Поэтому нужно найти возможность учесть и их мнение тоже. Это очень деликатный и трудный вопрос. Важно выяснить, насколько все поддерживают готовность к переговорам о мире и каковы их практические возможности, что они могут, что они хотят, на что они готовы, что они ни в коем случае не допустят никогда.

Мы понимаем, что существует две стороны конфликта. И каждая из сторон должна отвечать за своих солдат и офицеров. Если сторона отвечает, значит, с ней и нужно говорить, потому что наша задача – делать так, чтобы не было вооруженных конфликтов, чтобы прекратились боевые действия, чтобы люди перестали гибнуть, чтобы нам не нужно было думать о мальчиках-ампутантах, где им достать протезы и на какие деньги, чтобы мы каждый день не разговаривали с родителями, по шесть месяцев не имеющих сведений от своих сыновей, воюющих в Чечне. Ведь у нас, у железных женщин, тоже есть предел силам.

 

- Предположим, вы выяснили их позицию, нашли компромиссное решение, которое будет приемлемо, и предположим, вы достигли каких-то договоренностей. Каковы Ваши дальнейшие шаги?

 

- А дальше, если это те договоренности, которые чеченская воюющая сторона может выполнить самостоятельно, она готова что-то сделать самостоятельно, без оглядки на другую воюющую сторону, она это делает. Если же это какая-то дорога к двустороннему компромиссу, это вызов другой стороне или предложение российской стороне, мы готовы это предложение донести , если мы с ним согласны и сами об этом просим или предлагаем, а мы должны быть согласны, мы в этой ситуации тоже сторона переговоров, у нас тоже есть свои собственные интересы, интересы мира. На самом деле, говорить сейчас гипотетически очень сложно, потому что это дело специалистов по переговорам, только где они все?

 

- Но когда власть говорит, что никаких переговоров она вести не намерена, она может не обратить внимание на Ваши предложения.

 

- Это тоже ответ. То, что вы сейчас говорите, это на самом деле подспудное ожидание чуда. Я просто за последнее время очень много общаюсь с представителями различных группировок, в рамках подготовки к Гражданскому конгрессу, и вижу, как в глазах моих коллег по правозащитному лагерю, по некоммерческому сектору одновременно с некоторой завистью: вот тетки учудили – есть какая-то надежда: а вдруг у них получится. Я не могу сейчас ничего говорить о российских властях, какая будет реакция. Во-первых, еще непонятно, что мы сможем сделать, о чем мы сможем договориться и что мы сможем предложить федеральным силам. Поэтому я не готова ответить, что могло бы быть.

 

- Но Вы должны прогнозировать ситуацию, прежде чем приступаете к решению таких сложных проблем.

 

- Мы ничего не обязаны, мы никому ничем не обязаны. Когда в декабре 94-го года российские войска вошли в Чечню и когда, кроме 90 человек, попавших в плен 26 ноября, появились сотни новых пленных, я услышала, что сказал тогдашний генеральный прокурор: все, кто попал в плен, изменники родины, если они выживут, мы их будем судить по законам военного времени. И тогда вместе с нашими коллегами мы нашли чистый юридический способ защиты людей, которые были в плену, и второй способ защиты тех, кто не захотел участвовать в боевых действиях. Это было сделано за одну неделю. Мы составили свое обоснование, ровно так же мы не знали, примут это, не примут, что будет, мы хотели защитить людей. Ровно то же самое мы делаем и сейчас. Мы не можем ничего прогнозировать. Всем, кто приходит к нам, мы говорим: мы не можем ничего за тебя, мы можем сделать только вместе, и в этой ситуации мы только вместе можем что-то обдумать, обговорить, предложить, выработать. Потому что если можно было бы что-то придумать, мы бы написали обращение, мы бы сказали: вот мы придумали, берите, делайте. Но из чеченского тупика нет простого выхода. Но невозможно смотреть и ждать, пока либо вся молодежь не пройдет через эту войну, либо еще что-то не случится, либо не вырастет уже не просто первое поколение, а уже все будут такие, люди, которые не знают ничего, кроме мести.

Я олицетворяю некое общественное объединение, я говорю за всех своих коллег, мы устали, мы больше не можем. С 2000 года к нам обратилось около 8 тысяч солдат, офицеров, контрактников, срочников, которым не выплатили их кровавые деньги, они не смогли получить даже денег, которые по суду были им присуждены, потому что государство не закладывало их в бюджет, потому что постановление правительства было секретным. А тут говорят про "Диснейленд", а у нас по решениям судов только задолженности огромные. В прошлом году мы просили депутатов и говорили, что, если они не включат эти затраты в бюджет, всех мальчиков, имеющих судебные решения, отошлем в Страсбург, потому что неисполнение судебных решений государством является одним из самых грубых нарушений права, какие вообще только в Европе понимают. И хотя бы частично этот вопрос начали решать.

 

- А как отреагировала на Ваше предложение начать переговорный процесс чеченская власть?

 

- Вы знаете, очень интересно. Прямых контактов у нас не было. В первый момент, в двух газетах прошла информация о том, что никаких переговоров не будет. А уже на второй день появилась информация, что надо вести переговоры. Алу Алханов оказался очень ответственным политиком. Раз его выбрали президентом Чеченской Республики, он отвечает за людей. И он понимает, что ответственен за все, что происходит в Чечне. Мне такая позиция очень понравилась. Могу также сказать, что был бы жив Кадыров, я точно знаю, что он бы нас поддержал. Несмотря на его очень сложные взаимоотношения и очень специфическое отношение к своим бывшим соратникам по оружию, он бы нас точно поддержал, потому что он был чрезвычайно умный человек, с очень трагической судьбой. Ну а нынешний президент Чечни понимает, что он ответственен за людей. Он президент Чеченской Республики, у него люди пропадают? Пропадают. У него солдаты погибают на территории республики? Погибают. От него едут, все считают, что оттуда едут люди, которые совершают теракты. Его люди? Его. Он за них отвечает? Он. Но мы пока не готовы говорить с ним, потому что нам тоже нечего предложить. Просить у него что-то мы не можем, потому что мы понимаем, что он не всесилен, предложить пока нечего, но сама позиция мне очень нравится. Конечно, хотелось бы выяснить, что думает Бислан Гантамиров, что думают другие, но это вне нашей компетенции. Но я думаю, конечно, все, кто заинтересованы, сами нас найдут и сами нам все скажут. На меня произвело очень большое впечатление то, как говорит и ведет себя муфтий Чечни Ахмед-хаджи Шамаев. Его позиция очень важна в данном вопросе, но опять же, для того, чтобы просить религиозного руководителя о чем-то, мы должны иметь определенные основания, мы должны иметь повод.

 

- Не боитесь ли Вы, что кто-то будет Вас и Вашу партию использовать в каких-то целях?

 

- Нет, вот этого мы не боимся, это невозможно. Как ее можно использовать? Люди сами, снизу создают все – идеи, программы, цели, методы. Я думаю, если партию зарегистрируют, мы сможем что-то делать, безусловно, поскольку мы очень толерантны и наши сторонники очень толерантны, и, с другой стороны, чрезвычайно прагматичны, и на участие в коалициях у нас никаких ограничений нет, и даже наоборот, у нас только больше, чем у всех, коалиционных действий, опыта. У нас в регионах коалиции используют очень активно. Начиная от коалиции с губернатором и представителем президента в федеральном округе и кончая какими-то совместными действиями с совершенно незаметными организациями и людьми. Но, с другой стороны, какой смысл объединяться, если ничего нельзя сделать вместе? Объединение может быть только вокруг общей работы, ничего тут другого невозможно. А там посмотрим.

0

0