Rambler's Top100 Service

Литература, которая изменяет страну

член Совета по государственной культурной политике при Председателе Совета Федерации, секретарь правления Союза писателей России
5 Февраль 2007

В дискуссии по поводу "Национальных проектов", к сожалению, отсутствует один - весьма существенный момент: связь необходимости реализации всех обозначенных нацпроектов с возможностями такой реализации. В связи с этим было бы целесообразно оценить аспекты государственной политики в области культуры и искусства, потому хотя бы, что от состояния духовности народа, а значит и его нравственного здоровья, напрямую зависит способность развиваться и развивать страну. И в первую очередь повнимательнее присмотреться к нынешним "властителям дум" и их творениям, большинство из которых вызывает тошнотворное чувство отчаяния.

Еще в 2005 году автор опубликованной в "Литературной газете" заметки о Парижском книжном салоне "Список раздора" был вынужден констатировать: список официальной российской писательской делегации на Салоне "за редким, почти символическим, исключением" представляет лишь одно направление, назовем его условно "либерально-экспериментальное". Скажу резче: "За редким, почти символическим исключением" демонстративно было забыто наиболее талантливое и интересное, определяющее и сейчас подлинное своеобразие нашей литературы.

"Юг Франции - особых нравов / Изысканных тут и не сыщешь / Недаром римляне секли ещё / Трусливых и нечестных варваров / Местных... / Британец вот звероподобный / Обросший весь и пахнет луком... / Вот немец толстый, словно боров, / Орёт и подле всех заборов / Мочится... / Да все вот, выйдешь поутру - / В грязи лежат..."

Вы скажете, процитированные строки (Д.Пригова) - обычная графомания? Нет, это типичный образчик "либерально-экспериментальной" интертекстуальности, межнационального "диалога культур", цитатного "письма" и т.д., и т.п. Не верите? Попробуйте тогда прочесть творения другого почетного гостя Салона - В.Шарова. В его романе "До и во время" французская писательница Жермена де Сталь изображена как мать и любовница Сталина (вероятно, прозаика позабавило звуковое совпадение "Сталь - Сталин"), а история ее колдовских воскрешений - как история русской революции, завершившейся Всемирным потопом, от которого героиня и сам рассказчик укрываются в геронтологическом отделении московской психиатрической больницы. Можно еще как-то объяснить, почему повествователь избрал себе столь странное убежище, но почему он поместил туда мадам де Сталь - необъяснимо. Когда в 1825 году переводчик отрывка из ее мемуаров "Десятилетнее изгнанье", спрятавшийся за инициалами "А.М.", фривольно назвал французскую писательницу "робкой... барыней", Пушкин разразился гневной отповедью: "О сей барыне должно было говорить языком вежливым образованного человека. Эту барыню удостоил Наполеон гонения, монархи доверенности, Европа своего уважения, а г. А.М. журнальной статейки не весьма острой и весьма неприличной. Уважен хочешь быть, умей других уважать".

Впрочем, речь не о так называемой политкорректности. Художник вправе сочинить любую картину, всласть ею поиздеваться над немцами, англичанами и русскими - над всем светом, включая себя, любимого. Но и мы, читатели, вправе сказать ему: нас тошнит от твоего словоблудия, ты не триединое лицо добра, истины и красоты, которые есть, были и всегда будут в мире, ты - маска, указывающая на свое уродство пальцем.

Кажется, это отказывается признать и Татьяна Толстая. В ее романе "Кысь" сквозит не пушкинское "милость к падшим", а спесь недавнего холопа, полагающего, что, коль скоро в годы опричнины ему удалось выбиться в литературные дворянчики, то теперь не грех и попенять своей необразованной матери: ты - Кысь, ты - "иррациональное, эгоистическое, инфантильное, примитивно-жадное" быдло. Ёрнически передергивая идею народности, автор откровенно отрицает весь ХХ век России, который, по ее версии, бросил после большого Взрыва (читай: в 1917 году - А.Б.) высокую культуру под ноги дебильному простонародью, по-обезьяньи ее имитирующему и профанирующему.

Но нация - это культура. Разумеется, и культура поведения ее элит. Лучше всего сказал Морис Баррес : "Une nation, c`est la Terre et les Morts". В переводе примерно так: "Нация - это земля, на которой мы искони живем и которой отдаем свои жизни". И люди, не уважающие своей нации, вряд ли научатся уважать чужую.

Чиновники из Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям Министерства культуры РФ, отдавшие составление списка полпредов российской литературы на откуп частной лавочке, прикрывающейся пышным названием "Фонд социально-экономических и интеллектуальных программ", оправдываются: дескать, мы ничего не решали, мы только соглашались с выбором французских издателей. Им даже в голову не приходит, насколько подобные заявления оскорбительны как для России, так и для Франции. Получается, что французские издатели либо великие юмористы, решившие поразвлечься, пригласив русских клоунов на свою ярмарку, либо такие же мазохисты.

Конечно, это не так. Это Франция из уважения к России вынуждена соглашаться с предложениями наших чиновников, поскольку просто не знает российской современной литературы. Да и откуда знать, если почти в каждом учебнике для студентов вузов в разделе "Современная отечественная литература" все те же лица: Пригов, Рубинштейн, Вик. Ерофеев, Сорокин, Т.Толстая, а действительные таланты ютятся на задворках упоминаний? Когда умер Джо Дассен, французское правительство объявило национальный траур. У нас же, когда умерли Н.Тряпкин и Ю.Кузнецов, может, последние великие поэты ХХ века, ни один телевизионный канал не оповестил страну об их смерти.

"Литература - это маска, указывающая на себя пальцем", - написал Р.Барт. Что скрывается под маской, если говорить о литературе "либерально-экспериментального" направления в целом, о литературе так называемого постмодернизма? Идеология разрушения, разрушения и разрушения! Идеология, которой выгодны хаос, анархия, абсурд, ибо в мутной воде легче ловить золотую рыбку личного благополучия. Люди, присвоившие себе право быть единственными либералами в стране, не видят или не хотят видеть, что их время безвозвратно ушло: "После постмодернизма", "постмодернистский проект лопнул", "смена парадигмы" - таковы характеристики нынешней литературной ситуации. Хотя последнее десятилетие минувшего столетия и вся первая пятилетка 2000-х показали существование и мощное развитие настоящей русской прозы. Ее новую парадигму составляют часто или изредка публиковавшиеся на рубеже веков, но равно оттесненные в 90-х модными литфункционерами, "задержанные" или просто обойденные критическим вниманием писатели. Назову хотя бы такие имена: А.Варламов, С.Василенко, В.Галактионова, В.Дёгтев, Б.Евсеев, В.Казаков, А.Карин, Ю.Козлов, П.Крусанов, В.Личутин, В. Отрошенко, Ю.Поляков, Е.Сазанович, Л.Скрябина (Шевякова)... Почему же по-настоящему мыслящие, добротные прозаики были зачислены в разряд "середнячков"? Почему был создан миф о неинтересности, скучности и серости нашей художественно состоятельной литературы?

Сейчас уже очевидно: в 90-х отечественная критика доблестно сложила крылышки и уступила свои права тем самым активным элементам, которые взяли на себя труд озаботиться собственным продвижением по рекламной лестнице карьерно-литературного успеха. Именно их активность и обусловила всплеск и торжество нашего доморощенного "постмодернизма", утвердившегося благодаря своей идеологической функциональности. Западная советология, естественно, поддержала литераторов-ниспровергателей. Художественная сторона в последней схватке Запада и СССР само собой оказалась на заднем плане.

Механизмы создания дутых репутаций вскрыты в романе Ю.Полякова "Козленок в молоке", сюжет которого прорастает из пари подвыпивших литераторов: удастся ли из полуграмотного рабочего паренька Витька Акашина сделать мировую знаменитость, даже если тот ничего не напишет? В.Акашину придумывают соответствующую биографию, в литературной среде распространяется слух, что он написал гениальный роман "В чашу". Критик Закусонский, подогретый спиртным и слухами, не читая "роман", за четвертак пишет на него рецензию. Наконец, Витька приглашают в телепрограмму "Полночный гость". Но из-за нецензурного слова, случайно выпорхнувшего в эфир, разражается мировой скандал. Результат - перестройка Системы и престижная американская премия. В нелегкой борьбе за последнюю создатель "романа без слов" даже обходит диссидентствующего прозаика Чурменяева, автора романа "Женщина в кресле" - о новой Настасье Филипповне на приеме у... гинеколога. (Несомненно, фамилия "Чур-меня-е-в" расшифровывается как "Чур меня, Ерофеев Виктор" и отсылает нас к роману-прототипу "Русская красавица", который открывается "путешествием" врача-гинеколога по фаллопиевым недрам "угрюмого и хищного мира" ("Кряхтя, шумно отдуваясь, полз. Ползти было склизко" и т.п.):) При этом "раскоряченная" в гинекологическом кресле "русская (кстати, почему обязательно "русская"? - А.Б.) красавица" пытается обрести в своей рефлексии некое сверхначало, смешивая любовь к Богу с... однополой любовью, "две неравные вещи - обряды церковные и мужской гомосексуализм". "Теологический" дискурс "неопытной" грешницы завершается в церкви откровениями, шокирующими даже "искушенного" читателя: Я многое не понимаю... лобок мой сильнее, чем лобик, и это... для женщины нормально". Пошлость, да и только.

Вик. Ерофеева зачисляют в постмодернисты. И совершенно напрасно. В России постмодернизма (в западном понимании этого слова) нет и не было. То, что все называют "русским постмодернизмом" - на самом деле китч (вызывающая пошлость, поделка). Не случайно даже такой яростный защитник "русского постмодернизма", как М.Липовецкий, вынужден был признать: "Русский постмодернизм оказался в феноменальном положении: это постмодернизм без постмодерности". Но что такое постмодернизм? В его основе лежит философия и методология постструктурализма. Подвергнув сокрушительной критике идею логоцентризма, постструктуралисты споткнулись на онтологическом вопросе. Сами того не желая, они доказали наличие в любой структуре центра - пусть "плавающего", но центра. Человек всегда находится в центре извечного конфликта гармонии и апокалипсиса, всегда несет в себе трагедию. Изначально присущая ему трагедийность и делает его Человеком - существом глубоко религиозным. Идея децентрализации - главная идея постмодернизма.

В свою очередь введенный в филологический оборот термин Ю.Кристевой "интертектуальность" предполагает сосуществование текстов (прошлого, настоящего и будущего) в роли собеседников. Их взаимодействие, общение становится плодотворным лишь тогда, когда каждый из его участников обогащает другого своей оригинальной мыслью, незаемным чувством. В противном случае собеседники будут талдычить одно и то же, и интертектуальность превратится в безликий монолог всеобщего текста. "Вымерли все на А (далее автор, Д.Пригов, перечисляет фамилии на эту букву, заимствованные, видимо, из телефонного справочника. - А.Б.)... Вымерли все на Б" - и т.д., до конца алфавита. А что не вымерло? Лишь монолитное "Я". Неудивительно, что при таком вытеснении всякого Другого, Иного, отличного от себя любимого, торжествует монологизированная пустота.

Так интертектуальность наших "постмодернистов" ставит идею диалога под сомнение, в том числе между модернизмом и его (мифическим в русской литературе) постподобием. Различие между ними, часто не замечаемое нашими критиками и литературоведами, использующими сугубо оценочный "метод" (реализм - хорошо, модернизм - плохо, или наоборот - в зависимости от идеологической конъюнктуры) принципиально и велико. Если первый, прорываясь сквозь семиотические покровы к онтологическим началам Бытия, ищет - и находит! - за распадом традиционных форм духовные опоры существования человека в стремительно меняющемся мире и, таким образом, посредством творческой интуиции, творческого акта прозревает в Истории и Трагедии высокий теологический смысл, то второй - принципиально атеистичен, точнее - а(тео)логичен (ведь атеизм тоже своего рода вероучение). Если первый художественной волей преобразует Хаос в Космос или, по меньшей мере, в катастрофических разломах угадывает упорядочивающую синергийную силу, ее целеполагающий смысл, то второй - лишь фиксирует в человеческом сознании утрату любой точки опоры - будь то Бог, законы природы или догмы марксизма-ленинизма. Как не без иронии заметил И.Хассан, постмодернисты, признавая распад чуть ли не за единственную имманентную миру данность (т.е. за своеобразную норму человеческого существования), вполне комфортно устроились в конституируемом ими хаосе и даже прониклись к нему "чувством интимности".

В романе В.Сорокина "Путь Бро" движение героя к "огромному и родному" (пародийное обыгрывание названия сборника Вяч.Иванова "Родное и вселенское") разрешается гимном сконструированному Хаосу как части Вечной Гармонии. С наслаждением наблюдая за вымиранием "мясных машин" (так презрительно называет герой остальных людей), некогда "чокнутый" геолог, а ныне "великий Бро" вместе с автором устремляется к все тем же зияющим высотам собственного эго. "Я вижу это", "Я живу", "Я заговорил" - рефрен эпилога завершает череду "я"-прозрений, пересекающих весьма разреженное и вялое повествование о странном превращении "тихого сумасшедшего" Синицына в божественного вседержителя истины в последней инстанции. Перед нами не диалог Космоса и Хаоса, а монологизированное сознание "мертвого мира", неподвижный "хаос" которого - наспех сляпанная эклектика. Как и в "Голубом сале", где "божественная L -гармония" достигается механическим соединением разных слов разных языков, словесное меню здесь предварено абсурдной фразой: "Уверен, 'Чжуд-ши' поможет by Kosmos blessing ". Если это диалог Востока и Запада, то уж лучше остановиться на киплинговой несовместимости!

Последний пример побуждает говорить о разрушении самого принципа деконструкции как демистификации иллюзорной целостности мира, на который обычно опираются (со ссылками на Лакана и Деррида) отечественные "постмодернисты". Нам говорят, дескать, это не разрушение, не демонтаж, а демонстрация уже демонтированного. Но так ли? Согласимся все-таки, что в данном случае деконструкция не представляет собой нового философского дискурса, не предлагает нам новых, всех устраивающих решений. Бессмысленному разрушению у наших постлитераторов подвергается, по сути, гегелевская триада (тезис - антитезис - синтез), переведенная в плоскость игры, в которой есть расчленение и комбинаторика, но отсутствует главный завершающий момент - момент слиянности. Отечественные "постмодернисты" успешно освоили лишь разрушение и комбинаторику. Как правило, их произведения (вызывающая скуку смесь стилизаций под классику, модерн, фэнтэзи) - паразитирование на поэтике предшественников, в том числе на поэтике якобы отвергаемого соцреализма. Наиболее яркий пример - тот же роман "Кысь". В модной упаковке вместо игры "свободного ума" (свободного, уточню, не от "любви к родному пепелищу" (Пушкин), а от власти заимствованных художественных приемов) читателю навязываются не задевающие ни ума, ни сердца "ужастики" вроде рассказа "Настя" из сорокинского "Пира", где в печь откровенной графомании засовываются классические образцы - от карамзинской Наталии до Наташи Ростовой: по сюжету дворянская дочь Настя становится ритуальной жертвой, которую сначала поджаривают, а потом поедают высокородные участники семейного ритуала. Но вот ритуал завершен, а в чем его сакральный смысл? В том, что все мы из века в век поедом едим своих ближних? Духовно-нравственная составляющая уничтожена.

Вот такая нынче в России литература, которая тихо, исподволь изменяет наше сознание, постоянно манипулируя им, и также изменяет нашу страну: Впрочем, есть и другая литература. Которая тоже пытается изменить как нас, так и наше государство. Но которую, к несчастью, просто не замечают и не хотят замечать.

Принято считать, что осмысление - в частности, посредством письма кризисных состояний или "эпистемологического разрыва" (М.Фуко) - характерная черта постмодернистского сознания. Но такая же черта, однако с позитивной направленностью, свойственна и писателям новой, вовсе не постмодернистской волны. Главное у них - это попытка, которую можно обозначить: "в преодолении цивилизационного слома СССР - Россия", "в преодолении эпистемологического разрыва", когда не явленный, но уже подспудно свершившийся слом былого уклада - взаимоотношений, верований, традиций - рождает ощущение нового, но еще не вызревшего бытия.

Непроявленность нового, вкупе с острым переживанием собственной отрешенности от знакомого и привычного, рождает в современной прозе ощущение "развеществления": известные факты, поступки, характеры вдруг оказываются всего лишь семиотической шелухой - псевдореальностью, оставшейся без контроля вдруг распавшейся причинно-следственной парадигмы... Состояние это неизбежно и потому естественно. Согласно тому же Фуко, история (а значит и литература, ибо последняя, по выражению В.Кожинова, "есть своего рода плод истории, в котором так или иначе концентрируется и кристаллизуется содержание данного исторического периода"), "становится 'эффективной' лишь в той степени, в какой она внедряет идею разрыва в само наше существование". В том числе, добавлю от себя, и в существование слова литературного - образа, метафоры, символа. Более того, от особенностей ментального восприятия идеи разрыва и зависит художественно-эстетическая позиция писателя.

Стиль мышления новейшей русской прозы можно обозначить как стиль мышления феноменологическими сущностями. К примеру, у Ю.Полякова двум основным типам его героев - апофегисту и эскейперу - соответствуют два феномена национального менталитета - "апофегизм" (авторский неологизм, предполагающий наплевательское, циничное отношение к окружающему) и "эскейпизм" (т.е. состояние духовного бегства от действительности, долга, обязанностей; самоизоляция от реальности). В творчестве В.Личутина это такие извечные концепты национальной судьбы, как "раскол", духовное "странничество" и "скитальчество", соотносимые с мифологемой "рай утраченный - рай обретенный". В прозе Б.Евсеева природа вещей, их чистые сущности раскрываются с помощью зооморфного кода: "белый сокол России", "баран" - символы энергии самой жизни. У В.Галактионовой также на равных с героями-людьми действуют "Любовь", "Система", "Свобода", "Раскол"...

Первое пятилетие нового литературного столетия показало и значение соответствующих жанровых форм, в особенности романа. Именно через роман сейчас прорастает и обретает свободное дыхание русская литература. "Беглец из рая" В.Личутина - острополемичное, новаторское (и для самого автора, и для нынешнего литературного процесса) произведение о современном Обломове, ученом-психологе и бывшем ельцинском советнике. Вместе с демгеростратами, к подлинной демократии никакого отношения не имеющими, создал он "новую" Россию, но, ужаснувшись содеянному, сбежал из Кремля, объявив своего рода бойкот им же созданной реальности. То отлеживаясь на диване в своей московской берлоге, то наезжая в мелеющую деревушку к матери, герой весьма негативно оценивает творящееся вокруг. Эдакий нигилист с демпартийным стажем и коробом исторических грехов за плечами - в поисках вечных ценностей и спасительных идеалов. Но где они? Демаркационная линия рассекает "от края до края ... живущую по логической системе сбоев" Россию, разделяет добитую русскую деревню и жирующий (так по крайней мере кажется герою) город, обрекает нынешних мужчин и женщин на одиночество (плоды "борьбы полов" в межличностном плане). Как свойственно этому чуткому писателю, - хоть порой и слишком увлекающемуся, в духе своего героя-нигилиста, отрицанием (урбанизированной России, Запада, женского пола в эмансипированном виде) - ему в новом романе удается уловить "болевые" точки современности. Это раскол национального самосознания (социальный, исторический, гендерный), распад (брака, семьи, социума), ситуация утраты (прошлого, былой стабильности, ценностей и идеалов). На миг восстановленная сельская (любовная) идиллия в конце романа дает герою (и читателю) зыбкую надежду: на продолжение жизни, сращение времен и просто человеческое счастье. Но все всегда обращается в свою противоположность. И бежит, убегает герой от бесчеловечных норм коррумпированного общества. И здесь "рая возвращенного" не предвидится.

Если у Личутина феномен эскейпизма, разрушительного для личности и общества, - оборотная сторона духовного скитальчества, граница меж ними размыта, то в романе Ю.Полякова "Замыслил я побег..." (1995-1999), первой части задуманной им трилогии, он - самостоятельная сущность. В завершающем трилогию романе "Грибной царь", писателя мучает вопрос: что такое советская цивилизация? Каковы причины и движущие силы ее распада? И что за ней - великой советской империей - вырождение или возрождение нации, выстрадавшей право на достойную жизнь в восстанавливающей свой державный статус России? На этот раз писатель затронул судьбы новых русских. Кажется, впервые за последние годы в нашей литературе (в этом отношении рядом можно поставить лишь "5/4 накануне тишины" В. Галактионовой) столь тщательному художественному анализу подвергается психология олигархов, которые живут сейчас, но руководствуются еще во многом советской психологией, прежней системой ценностей. Как и в личутинском романе, поляковский герой вовсе не из когорты бедствующих - это преуспевающий глава фирмы, жизнь которого, однако, представляет собой сплошной стресс и трагически раскалывается в финале. Понять подоплеку такой "русской трагедии" наших дней как слепой погони за шальной удачей позволяет созданная автором сатирическая социальная картина нынешнего общества на разных срезах действительности: "фартовый" герой, пытаясь протолкнуть выгодный проект, общается с властями, криминальными структурами, коллегами, друзьями и пр. Притом он все время соотносит свои сегодняшние действия, поступки с советским прошлым: роман пронизан сравнением образов жизни, "той" и "этой", их разных законов и норм, едино, впрочем, регулирующих тот синдром "смертельного восхождения к власти", которое дважды раскалывало Россию в ХХ веке.

В романе Б.Евсеева "Отреченные гимны" (2003) о земных и духовных мытарствах России "узел идей" стягивает в единое целое две главные константы: Любовь (любовная линия героев) и Веру (линия выбора страной своего будущего). Автором движет сверхидея собирания распадающегося мироздания на высшей, не подвластной историческим катаклизмам основе, таящей в себе "словесную мелодию чудных и сберегающих нашу душу и в небе и на земле ангельских песнопений: сиречь - гимнов". Идея цивилизационного слома, бессмысленности человеческого существования перекрывается как на внешнем - метафорическом (иносказательном), так и на внутреннем - метафорическом уровнях.

Поэтика же романа В.Галактионовой "5/4 накануне тишины" (2004) свидетельствует о переходе современной прозы в неомодернистское измерение. Цифровая символика, графические выделение фраз и слов, раскрывающее их внутренне амбивалентный смысл (к примеру: "недальновидно" = "не - даль - но - видно"), сочетается со звукописью, ритмико-музыкальными дискурсами, образуя соцветия расчлененного, но и единого бытия - бытия-как-оно-само-есть.

"Но вновь переместилось всё во времени, и новые люди сообщили о новых подземных неведомых сдвигах... - и - центр Евразии - сошелся - на - той - самой - точке - где - умирает - Любовь..."

"Любовь" здесь - и вечная жизненная категория, и имя жены героя. Вся его неистовая энергия, рефлексия о прошлом и настоящем сосредоточены в растянувшемся на долгие годы миге прощания, бесконечного поддерживания жизни смертельно больной жены. Но Любовь - еще и сама Россия. Жизнь словно осмысливает себя изнутри, оспаривая разгул внешних форм, хаотично сбивающихся на самоповтор, искажение ради искажения, когда музыка бытия выплескивается его из-быточностью: не гармония (4/4), а 5/4 (джазовый размер), духовный наркотик, взбадривающий изношенную и пресыщенную душу, - "симфоджаз". Но представьте: огромная опустошенная планета, а над ней, обезлюдевшей, в пустоте неподвижного неба неведомо откуда печальная мелодия джазового саксофониста. Впрочем, это уже финал - Тишина, то, что за пределами романа.

Но, может быть, нынешним подельщикам-китчистам легче состязаться не с представительницами столь высокой философской прозы, а, скажем, - популярной женской беллетристики? Отнюдь.

Возьмем, к примеру, р оман Елены Сазанович "Перевернутый мир" (2006 ) о жизни киношной богемы, рождающий отдаленные ассоциации с "Незнакомцем в зеркале" Сидни Шелдона. Казалось бы, легкий авантюрный сюжет о невероятных метаморфозах нашей жизни. Но ведь, по сути, в романе происходит освоение (во многом условно-фэнтезийными средствами) одной из доминант нынешнего периода. Речь идет о кардинальном изменении мира и человека в нем, сказыва ю щемся в двойничестве, утрате идентичности, расщеплении личности на эго и анти-эго. В своем сверхпосыле роман призван выполнить важную компенсаторную функцию, чтобы читателю легче было приспособиться к реально происходящим в жизни и обществе переменам. И, к тому же, снабдить его "идеальной" альтернативной моделью.

Здесь же - и нов ый тип героя. Весьма распространнёного, впрочем, в нынешней реальности. Это - так называемый гастербайтер, человек без ничего, сменивший прежнего героя "перекати-поле", у которого где-то в российской глубинке вс е же оставалась родня, мать, родной уголок детства. У нынешнего "гостя столицы" порой вообще ничего нет, как и у героя "Перевернутого мира" . Симптоматично и то, что новый, нарождающийся на наших глазах тип человека возникает не только в силу вынужденных жизненных, материальных обстоятельств (на родине нечего есть, нет работы, не платят денег и пр.). И роман о перевернутом мире показывает это со всей очевидностью. Ведь г астербайстерство как социопсихологический феномен - ещё и жажда обновления, романтики, смены привычной рутины и даже собственной идентичности. Погоня за шальной удачей. Стремление к изменению, когда другая жизнь создает условия для раскрытия твоего другого эго.

Итак, с одной стороны, русский "постмодернизм" - на самом деле китч в модной упаковке, никакого отношения к базовым критериям (деконструкции и интертекстуальности) западного постмодернизма не имеющий, а с другой - настоящая русская проза, думающая, яркая, экспериментальная, неожиданная - и традиционная. Но в том-то и заключается ее парадокс: не игра в слова, а игра словами, оттенками их семантических значений, не разрушение классического канона, а его преломление о новую реальность, безмерно раздвигающую свои границы и наши представления о ней. Пока еще трудно судить о путях ее дальнейшего развития. Но обозначить все усиливающуюся тенденцию к встрече реализма и модернизма в одном тексте, к перевоплощению первого вплоть до неузнаваемости и стремительному развитию второго необходимо уже сейчас. Впрочем, мысль о синтезе не нова, но до сих пор его четкие границы хронологически увязывались лишь с творчеством писателей прошлого (Замятин, Булгаков, Катаев, Домбровский, Леонов). Сегодня мы можем говорить о формировании неомодернизма, черты которого глубже и рельефней выражают то, что по привычке называют "художественной условностью", но давно уже входит в само понятие "реальность", относится к авторскому освоению иррационального, онтологии души: не сухим рассудочным знанием, а творческой интуицией.

Все это открывает новые возможности проникновения в "скрытую реальность": сверхчувственную, сверхрациональную - и первичную по своей сути - реальность России, русского человека в "сверхновом" мире сдвинутых ценностей прошлого и, будем надеяться, возвращаемых ценностей вечных. "Новый фокус веры и мира" не есть привнесенная рафинированным умом догма. Скорее, необходимое усилие сердца и души - души тех, кто ищет и обретает себя в мире и мир в себе.

Загружается, подождите...
0

Error: Can't open cache file!
Error: Can't write cache!