Rambler's Top100 Service

"Россия перестает быть страной, где интересно все, кроме ее идей"

Президент Фонда эффективной политики, член Общественной палаты РФ
23 сентября 2009

Из выступления на круглом столе "Умная политика Медведева: кадры для аппарата или просвещение социума?". 22 сентября 2009 г.

Тема нашего круглого стола "Умная политика Медведева: кадры для аппарата или просвещение социума?". Сам тезис об умной политике принадлежит президенту Медведеву. И у нас есть два варианта движения дальше: рассматривать общественные проблемы в свете последних указаний президента или, наоборот, рассматривать дискурс президента в свете определенного общественного и интеллектуального процесса последнего времени. Мне кажется, второй путь более интересен. Потому что в первом случае тема сведется к персональному вопросу о доверии или недоверии тех или иных экспертов к тому или иному политику, в данном случае к президенту. Во втором случае мы можем рассматривать некую реальность, с ее движением, ее структурой, ее повесткой дня.

Мой предварительный тезис: я полагаю, что в России мы все, не исключая президента, вступили в период значительно большей интеллектуальной подвижности. Россия перестает быть страной, где интересно все, кроме ее идей. Это движение интеллектуальное, некоторые здесь присутствующие ожидали его более двадцати лет, имеет свои основания, основания как культурные, так и политические. Но оно, мне кажется, настолько сильно, что сегодня захватило и президента, в чем проявилось в каком-то смысле доказательство его силы. Об основаниях этого интеллектуального обновления мы поговорим, и я бы обозначил некоторые симптомы.

Симптомы мне кажутся парадоксальными, особенно если рассматривать их как политические сигналы. Вот пример: президент говорит сегодня об умной политике как необходимости для современного демократического просвещенного государства. Он говорит об умной политике как о ценности. На мой взгляд, то, что Медведев называет умной политикой, структурно характеризует свойство, причем одно из важных свойств политики действующей политической команды на протяжение уже последнего десятилетия. И я бы назвал эту модель политики в каком-то смысле элитистски-меритократической, политики, которая не дожидается возникновения необходимого уровня общественной компетентности, не дожидается компетентности политического класса и действует с теми возможностями, с теми ресурсами, которые есть, исходя из того, что более компетентной группы, чем она, в стране просто нет. Это определенная модель политики, определенная модель позиционирования политика в стране.

И я думаю, что именно кризис этой модели политики сделал необходимым ее рефлексию, сделал необходимым говорить об умной политике как о некотором свойстве и некоторой возможности, в отношении которой надо дистанцироваться и обдумать заново ее основания и ее пределы. Потому что есть известные проблемы элитистских политик: они быстро принимают решения и быстро приступают к действию, но они не заняты поиском и созданием систем образования политических кадров, не очень заняты проблемами мобилизации, поддержки настроения, добиваясь рамочной поддержки. Это связано, я думаю, с важной особенностью прошедшего 20-летия, а именно с импровизированным характером российского государственного развития.

Дело в том, что возникновение новой России двадцать лет назад, тогда, когда ее никто не ждал и даже не требовал политически, возникновение России в границах и на политической основе, которая никогда всерьез не рассматривалась, не дискутировалась, не анализировалась ни в СССР, ни в Российской империи, ни вообще кем-либо в мире. В мире редко случались такие радикальные импровизации. Ну, можно назвать, конечно, возникновение Израиля, в чем-то модельно похожее на возникновение Российской Федерации, но ему предшествовали, по меньшей мере, полвека идейной подготовки в виде сионистского движения. А общественный процесс, который привел к возникновению России, был абсолютно неожидан, и внутри него опять-таки проект новой России не обдумывался. Поэтому я могу даже сказать, что формулировка правовой преемственности нового государства, концепция правовой преемственности нового государства начала анализироваться только после его возникновения, через несколько месяцев после его возникновения. И решение принималось наспех, в начале 92-го года, на основе предпочтений и требований кредиторов бывшего Советского Союза. Решающим голосом здесь были голоса японцев и немцев.

Можно еще заметить, что в мировой системе институтов, куда инкорпорирована была Россия, не было места для такого национального государства, таких размеров и столь неопределенной политической национальности, но при этом изначально фокусирующего на себе страхи, вызванные одним лишь именем государства, - Россия. Поэтому в каком-то смысле в этом поле импровизированной политики возникла, я считаю, такая невротическая реакция, которая состояла в том, что ничего нового не произошло. Это классическая невротическая реакция. Полное вытеснение новизны государства и обсуждение текущих политических проблем, исходя из того, что все это много раз где-то бывало, все это банально, все проблемы решаются дедуктивным путем, путем дедукции из тех или иных известных действующим политикам концепций. Известных концепций было немного.

Сегодня, собственно говоря, общество в каком-то смысле вступает в интеллектуальный период, которому место было бы, наверное, 20 лет назад, в период обдумывания оснований и концепции нового государства, обдумывания его места в мире, исходя из того, что все виды и все возможные модели интеграции России в мировой порядок требуют в значительной степени обновления международных институтов, в силу глобальной идентичности российской политической нации. Можно заметить, что у нас заново обсуждается тема советского наследия, во всех речах президента, что очень заметно, в новом формате для нас, не в пропагандистском, не в негативно или позитивно определяющем, говорится о советском наследии как определенной проблеме, и проблеме, представляющей контекст для большинства наших других проблем. Это новое обсуждение и критика советского опыта.

Но центральной темой, возникающей отсюда, является альтернатива путей модернизации, как тех, о которых говорит сам Медведев, так и тех, о которых говорят другие политики и другие общественные деятели. Дискуссия по этому вопросу у нас довольно активная. Как мне представляется, явно здесь альтернативная ситуация, базовая альтернатива - это выбор между модернизацией властного ядра Российской Федерации путем оснащения ее современным инструментарием успешной экономики и эффективной политики или модернизация демократическая, то, что можно было бы называть экономической демократией, модернизацией путем вовлечения довольно большого количества новых групп. Часть из этих групп просто неизвестна руководству страны и неизвестна политическому классу, это новые группы, которые будут позиционироваться в ходе участия в модернизации. Это более открытая модель. Она требует определенных политических условий. Поэтому Медведев говорит о модернизации политической системы, модернизации российской демократии, это его слова.

И здесь внутри этой альтернативы возникает и культурная альтернатива между развитием прежней элитистской модели в ее большей модернизации и аппаратной модернизации. Или альтернативой является, с моей точки зрения, определенный этап просвещения страны, общественного просвещения, пропущенный в конце 80-х - начале 90-х годов. Здесь тоже много конфликтов. Здесь, безусловно, острая линия, острая грань, на которой сегодня кипят страсти. И мне кажется, что интересен именно этот момент, политически выбор в этих условиях и будет основанием для будущего российского государства на длительную перспективу.

0

0