Rambler's Top100 Service

Круглый стол на тему: 'Умная политика Медведева. Кадры для аппарата или просвещение социума'

Президент Фонда эффективной политики, член Общественной палаты РФ
23 сентября 2009

Круглый стол на тему: 'Умная политика Медведева. Кадры для аппарата или просвещение социума'. Москва 22 сентября 2009 г.

 

 

Павловский Глеб Олегович, президент Фонда эффективной политики, руководитель издательства 'Европа':

Тема нашего круглого стола: 'Умная политика Медведева. Кадры для аппарата или просвещение социума'. Сам тезис об умной политике принадлежит президенту Медведеву. И у нас есть два варианта движения дальше: рассматривать общественные проблемы в свете последних указаний президента или, наоборот, рассматривать дискурс президента в свете определенного общественного и интеллектуального процесса последнего времени. Мне кажется, второй путь более интересен. Потому что в первом случае тема сведется к персональному вопросу о доверии или недоверии тех или иных экспертов к тому или иному политику, в данном случае, к президенту. Во втором случае, мы можем рассматривать некую реальность, с ее движением, ее структурой, ее повесткой дня.

Мой предварительный тезис: я полагаю, что в России мы все, не исключая президента, вступил в период значительно большей интеллектуальной подвижности. Россия перестает быть страной, где интересно всё, кроме ее идей. Это движение интеллектуальное, некоторые здесь присутствующие ожидали его более двадцати лет, имеет свои основания, основания как культурные, так и политические. Но оно, мне кажется, настолько сильно, что сегодня захватило и президента, в чем проявилось, в каком-то смысле, доказательство его силы. Об основаниях этого некоторого интеллектуального обновления мы поговорим, и я бы обозначил некоторые симптомы.

Симптомы мне кажутся парадоксальными, особенно если рассматривать их как политические сигналы. Вот пример: президент говорит сегодня об умной политике как необходимости для современного демократического просвещенного государства. Он говорит об умной политике как о ценности. На мой взгляд, то, что Медведев называет умной политикой, структурно характеризует свойство, причем одно из важных свойств, политики действующей политической команды на протяжение уже последнего десятилетия. И я бы назвал эту модель политики в каком-то смысле элитистски-меритократической, политики, которая не дожидается возникновения необходимого уровня общественной компетентности, не дожидается компетентности политического класса и действует с теми возможностями, с теми ресурсами, которые есть, исходя из того, что более компетентной группы, чем она, в стране просто нет. Это определенная модель политики, определенная модель позиционирования политика в стране. И я думаю, что именно кризис этой модели политики сделал необходимым ее рефлексию, сделал необходимым говорить об умной политике как о некотором свойстве и некоторой возможности, в отношении которой надо дистанцироваться и обдумать заново ее основания и ее пределы.

Потому что есть известные проблемы элитистских политик, они быстро принимают решения и быстро приступают к действию, но они заняты поиском и созданием систем образования политических кадров, не очень заняты проблемами мобилизации, поддержки настроения, добиваясь рамочной поддержки. Это связано, я думаю, с важной особенностью прошедшего 20-летия, а именно с импровизированным характером российского государственного развития. Дело в возникновении новой России двадцать лет назад, тогда, когда ее никто не ждал и даже не требовал политически, возникновение России в границах и на политической основе, которая никогда всерьез не рассматривалась, не дискутировалась, не анализировалась ни в СССР, ни в Российской империи, ни вообще кем-либо в мире. В мире редко случались такие радикальные импровизации. Ну, можно назвать, конечно, возникновение Израиля, в чем-то модельно похожее на возникновение Российской Федерации, но ему предшествовали, по меньшей мере, полвека идейной подготовки в виде сионистского движения. А общественный процесс, который привел к возникновению России, был абсолютно неожидан, и внутри него опять-таки проект новой России не обдумывался. Поэтому я могу даже сказать, что формулировка правовой преемственности нового государства, концепция правовой преемственности нового государства начала анализироваться только после его возникновения, через несколько месяцев после его возникновения. И решение принималось наспех, в начале 92-го года, на основе предпочтений и требований кредиторов бывшего Советского Союза. Решающим голосом здесь были голоса японцев и немцев.

Можно еще заметить, что в мировой системе институтов, куда инкорпорирована была Россия, не было места для такого национального государства, таких размеров и столь неопределенной политической национальности, но при этом изначально фокусирующего на себе страхи, вызванные одним лишь именем государства - Россия. Поэтому в каком-то смысле в этом поле импровизированной политики возникла, я считаю, такая невротическая реакция, которая состояла в том, что ничего нового не произошло. Это классическая невротическая реакция. Полное вытеснение новизны государства и обсуждение текущих политических проблем, исходя из того, что все это много раз где-то бывало, все это банально, все проблемы решаются дедуктивным путем, путем дедукции из тех или иных известных действующим политикам концепций. Известных концепций было немного.

Сегодня, собственно говоря, общество в каком-то смысле вступает в интеллектуальный период, которому место было бы, наверное, 20 лет назад, в период обдумывания оснований и концепции нового государства, обдумывания его места в мире, исходя из того, что все виды и все возможные модели интеграции России в мировой порядок требуют в значительной степени обновления международных институтов, в силу глобальной идентичности российской политической нации. Можно заметить, что у нас заново обсуждается тема советского наследия, во всех речах президента, что очень заметно, в новом формате для нас, не в пропагандистском, не в негативно или позитивно определяющем, говорится о советском наследии как определенной проблеме, и проблеме, представляющей контекст для большинства наших других проблем. То есть, это новое обсуждение советской опыта, новая критика советского опыта.

Но центральной темой, возникающей отсюда, мне представляется альтернатива путей модернизации, как тех, о которых говорит сам Медведев, так и тех, о которых говорят другие политики и другие общественные деятели. Дискуссия по этому вопросу у нас довольно активная. Здесь явно альтернативная ситуация, базовая альтернатива, как мне представляется, это выбор между модернизацией, собственно говоря, властного ядра Российской Федерации путем оснащения ее современным инструментарием успешной экономики и эффективной политики или модернизация демократическая, то, что можно было бы называть экономической демократией, модернизацией путем вовлечения довольно большого количества новых групп. Часть из этих групп просто неизвестна руководству страны и неизвестна политическому классу, это новые группы, которые будут позиционироваться в ходе, собственно говоря, участия в модернизации. То есть, это более открытая модель. Она требует определенных политических условий. Поэтому Медведев говорит о модернизации политической системы, модернизации российской демократии, это его слова.

Я думаю, внутри этой альтернативы возникает и культурная альтернатива между развитием прежней элитистской модели в ее большей модернизации и аппаратной модернизации. Или альтернативой является, с моей точки зрения, определенный этап просвещения страны, общественного просвещения, пропущенный в конце 80-х - начале 90-х годов. Здесь тоже много конфликтов. Здесь, безусловно, острая линия, острая грань, на которой кипят сегодня страсти. И мне кажется, что интересен именно этот момент, политически выбор в этих условиях и будет основанием для будущего российского государства на длительную перспективу. Так я смотрю на вещи. Поэтому я бы охотно перестал говорить и предоставил все-таки еще раз господину Логунову слово как представителю РГГУ.

 

Логунов Александр Петрович:

Спасибо, Глеб Олегович. Спасибо и за организацию сегодняшней встречи, и за предоставленное слово. Спасибо вам за постановку целого ряда вопросов. И, вступая в диалог с вами, я бы начал с двух тезисов, потому что для меня всегда перед началом диалога важна проблема понимания. Когда я наблюдаю за вашей реакцией, вашим интеллектуальным анализом происходящего, меня всегда очень впечатляет ваша возможность выделять некие ключевые моменты и приковывать к ним внимание в тех политических реалиях, которые происходят. И я, как и вы, тоже внимательно пытаюсь следить за реакцией интеллектуальной, за реакцией управленческой нашего политического руководства. И, конечно, термин 'умная политика', постановка и выдвижение его сегодня в центр дискуссии для меня был чрезвычайным образом интересно.

Вы предложили очень хороший ход, поставив проблему чрезвычайно остро и общо. Вот эта новая риторика, по вашему мнению, и можно об этом размышлять и рассуждать, означает, как я понимаю, на ваш взгляд, некое глобальное качество нашего развития, когда интеллектуальное осмысление общества, мира, в котором мы живем, и самих себя становится фактором, определяющим политическое. Но, воспринимая эту посылку и воспринимая это, быть может, как объективную необходимость, я бы задумался вот над какой стороной контекста.

Вообще понятие 'ум' и понятие 'разум', на мой взгляд, весьма разнотипны. Я здесь сошлюсь на примеры и на попытки анализа разных типов ума, идущие как угодно, хотите, от Тютчева, хотите, от Достоевского. Потому что один говорил: 'Умом Россию не понять', - тогда возникал вопрос: каким умом не понять, и было ясно в контексте, что западным умом не понять российские реалии. А Достоевский вообще предложил градацию нескольких типов ума и говорил о том, что есть ум административный, есть ум чувственный, есть ум рациональный. Так вот, если представить себе, что подобный подход возможен, тогда возникает вопрос: а к какой умной политике нас призывает реально действующий президент, вписывая ее еще в три условия, в три ограничения? Потому что в этой речи, на мой взгляд, содержится еще три принципиальные позиции. Первая позиция, связанная с подчеркиванием особой роли демократии, демократического процесса как наиболее универсальной ценности. Второй момент - это подчеркивание ситуации о том, что мы до сих пор с Западом говорим о некоторых вещах на разных языках, и это опять звучит акцентом. И, если взять его интервью, сопровождающее это выступление, подчеркивание о том, что он и Путин - люди одной группы крови.

Итак, ограничения поставлены. Следовательно, призыв к умной политике - он не призыв, разрывающий все привычные связи, все привычные взаимоотношения, а он - переформулирующий некоторые акценты и, на мой взгляд, утверждающий продолжение неких процессов. Если признать, что такой контекст уместен, тогда, на мой лично взгляд, возникает вопрос, возникают некоторые, если хотите, подсказки, ситуации, связанные с направлением движения: какого же качества познания, сознания и самосознания не хватает нынешней власти, и является ли эта постановка вопроса вызовом и призывом к тому, чтобы радикальным образом изменить или, как вы сказали, модернизировать политическую реальность настолько, чтобы вызвать, активизировать участие не только элиты, но новых слоев, непонятно, каких еще слоев.

Если они вызревают и назревают, то могут быть две стороны реакции: попытаться понять и привлечь их или попытаться не упустить их из лона бюрократического контроля. Может быть ситуация, связанная с тем, что мы переосмысливаем прежний опыт как источник постижения самих себя, а можно посмотреть на эту ситуацию, что мы его переосмысливаем для того, чтобы взять под контроль и эту сторону движения. Поскольку до сих пор сферы исторического прошлого, отношения к нему были предметом неконтролируемых реалий, то теперь почему это не взять под контроль. И мы усиленно это берем под контроль. Мы принимаем соответствующий законодательный акт, перед этим мы проводим дискуссию о том, как мы должны оценивать советское прошлое на уровне учебника, и так далее, и так далее.

В том, о чем вы говорите, лично для меня возникает два типа, два качества реакции. С одной стороны, у меня, как у человека, занимающегося просвещением, образованием, для которого это профессия, любой призыв к образовательным акциям и к особой роли интеллектуализма и интеллектуальных способов постановки и решения вопроса вызывает, естественно, всемерную симпатию, поддержку и заинтересованность. Но, с другой стороны, если я пытаюсь анализировать происходящее, то двумя идеями, может быть, или тезисами я закончил бы свое первое слово. В вашей речи проследовало несколько посылок, на мой взгляд, противоречащих одна другой. С одной стороны, вы сказали, что сегодняшние призыв и постановка вопросов - это призыв к новому типу модернизации. С другой стороны, вы подчеркнули, что это есть органичное продолжение того, что делалось в России на протяжение десяти лет. И, с третьей стороны, вы сказали, что десятилетняя предшествующая политика перешла в полосу кризиса. То есть, как будто бы противоречия. И в этом смысле, конечно, это во многом зависит от того, как относиться к понятию 'кризис', потому что кризис - это же не обязательно отрицание, там может быть элемент развития. Так вот, для меня лично естественным образом в этой попытке и стремлении поставить новые акценты новым президентом России есть то проявление кризиса, которое связано с попытками усилить, активизировать и, если хотите, модернизировать чисто бюрократический тип власти, властвования, управления, и, если хотите, способ мышления. Потому что для меня в этом смысле ум и умная политика - это умная административно-бюрократическая современная политика, которая базируется на определенной системе ценностей, и они, увы, не трансформируются, и ум в данном случае проявляется и заключается в призывах к тому, как распространить эту самую административно-бюрократическую систему ценностей на все сферы жизни. Может ли это быть очень эффективным? Наверное, с точки зрения группы, которая реализует эти призывы, - да, с точки зрения моей - вряд ли. Вот, наверное, так бы я для начала отреагировал на то, о чем вы говорили, и на то, что я услышал в речах нашего президента. Спасибо.

 

Дискин Иосиф Евгеньевич:

Коллеги, я заранее извиняюсь, прошу не считать это неуважением, что я после выступления должен уйти. Внезапно объявленное мероприятие не могло менять уже заявленного графика. Еще раз заранее извиняюсь.

Проблема умной политики - я всесторонне поддерживаю дискуссию на эту тему. Но при этом мое выступление состоит в призыве к некоей осторожности, в чем известная проблема: ставьте правильные вопросы - и получите правильные ответы. Поэтому я бы с осторожностью подошел к заявленной дихотомии в данном обсуждении. Почему? Прежде чем начать отбирать кадры и прежде чем начать учить, хорошо бы понять, по какому критерию мы отбираем кадры и чему мы, собственно, собираемся учить. Поскольку инерция здесь может привести к закреплению ровно тех недостатков, с которыми мы решили бороться.

В чем же тезис об умной политике, с моей точки зрения, правилен, но недостаточно специфицирован? И уже это прозвучало в выступлении профессора Логунова, какой ум и так далее. Я бы предложил внести сюда первый элемент ума - понимание. Без понимания той ситуации, тех дефектов, которыми страдает наша сегодняшняя политика, наша система управления, наша система административная, мы будем раз за разом попадать в одну и ту же ловушку. Ну, например, мы провели административную реформу. Что сделали? Взяли скопировали американскую структуру государственного управления без всякого понимания, почему она такая и чему она служит. И, конечно, имеем много хлопот и проблем. Поскольку там задачей является получение конечного результата, а у нас задачей является контроль над финансовыми потоками, разница в критериях столкнула - и мы видели эту душераздирающую драму борьбы - министра культуры с директором Агентства по культуре и кинематографии. Значит, что-то тут не так.

Аналогичная ситуация с кризисом. Мы видели, как правительство принимает душераздирающие решения о поддержке реального сектора, а потом слышали о том, как деньги куда-то не доходят. Что же тут такое? С этим давайте разбираться. Вот теперь я сформулирую позитивно: одним из крупных дефектов нашей системы управления является вера в плохо понятый и поэтому превращенный в либеральный миф тезиса о том, что достаточно отрегулировать условия, и будут приниматься правильные решения. Поэтому мы заняты поиском генезиса, анализом генезиса, откуда рекрутируется наш государственный аппарат, мы заняты проблемой регулирования каждого шага наших чиновников. Но давайте поймем, а чего мы хотим. Мы хотим стратегического управления, которое предполагает глубокий анализ ситуаций и рискованный выбор между достаточно радикально различающимися альтернативами, и при этом не предоставляем чиновнику возможность риска, регулируя каждый его шаг. Таким образом, мы добиваемся одного: мы добиваемся ликвидации государства как такового и пытаемся на деле реализовать миф Владимира Ильича Ленина о том, что каждая кухарка может управлять государством. Если кто помнит, как он это аргументировал, он аргументировал ровно этим - что можно прописать алгоритмы управления, которые сводятся к простым записям, бухгалтерским книгам и принятию простых решений, кто еще помнит слова Владимира Ильича.

Еще раз: почему это так происходит? А потому что сегодня всячески боятся, просто какая-то патологическая боязнь современного государства, обсуждать конечные результаты деятельности. Управление по конечному результату является абсолютно табуированным в сегодняшней системе управления. С одной стороны, никто не хочет конфликтов, понятно. Во-вторых, никто не хочет заниматься содержательным разбирательством во всех хитросплетениях этих конечных результатов, и отсюда переходят к двум вещам.

Первое: попытка заформализовать конечные результаты, и государство бьется над объективными показателями развития региона, объективными показателями развития страны. Давно известно, это еще те, кто постарше, знают, была такая дискуссия: система оптимального функционирования экономики, СОФЭ называлась. Она рухнула ровно под грузом попытки выстроить объективные критерии развития экономики. Известно, что возможна только человеческая оценка человеческой деятельности. Попытка выстроить некую мифологическую объективную оценку - это известно из теории управления уже, слава тебе господи, очень давно - невозможна. Поскольку оценка является оценкой проблемной ситуации, решение вложено в идентифицированную проблемную ситуацию, а проблемная ситуация всегда есть продукт политического противоборства сторон. Отказ от оценки по конечному результату есть попытка бюрократического ухода от политического процесса. Пока мы не выстроим такое понимание в нашей стране, и, соответственно, в современном сложно организованном обществе, политическая оценка проблемной ситуации может быть выстроена только демократическими средствами. Именно поэтому демократии в России сегодня - в сложно организованной стране - нет альтернативы, потому что иным способом невозможно выстроить баланс, сбалансировано-проблемную постановку.

Все просто, и понятно, что любые имитации принятия сложно-организованного выстраивания проблем есть питательная среда коррупции, и коррупция просто непобедима. И, соответственно, невозможно отбирать кадры, поскольку непонятно, по отношению к чему, невозможно учить, потому что учить-то надо, прежде всего, проблемному подходу. Привожу живой пример: сколько лет в нашей стране был показатель обеспеченности местами в детских домах детей, оставшихся без попечения родителей? Сколько я помню, начиная с вхождения в Госплан, а потом лет 35. Достаточно было поставить реальную проблему - социализация детей, оставленных без попечения родителей, с тем, чтобы они были социализированы, могли участвовать в дальнейшей социальной, экономической, политической жизни - и сразу возникло решение, что гораздо более дешевым, эффективным и человечным является система усыновления. Совершенно другая история. Если учить, как планировать число мест в детских домах, это одна история, если подбирать администраторов, которые знают, как организовывать, подбирать кадры в детские дома, это одна история. Другое - подбирать социологов и психологов, которые будут обеспечивать мониторинг этого самого усыновления. Поэтому первая задача - это подняться на один этаж выше и понять, что необходимо понимание проблемной ситуации.

Как это связано с любимой мной модернизацией? Современное понимание модернизации уже давно не сталинское, об этом уже писано-переписано. Это современный ответ на современные проблемы, в этом модерн - современный ответ на современное понимание проблем. И модернизацию вы выстроить без проблемных постановок не можете. Давно это понято, не мной. Роберт Макнамара, который перестраивал систему управления Пентагона, быстро понял, что ему нужно доминирование на поле боя как проблема, а не количество пушек, снарядов и так далее. И современная доктрина, и современная административная система управления вышла из простого понимания, что министерства, секретариаты в Америке - это органы проблемной постановки, а агентства - это средство административного решения задач. И, соответственно, они по-разному организованы, разные люди там сидят, совсем разные, те, кто работает реально в этой системе, разные люди. В Госдепе сидят специалисты, которые умеют считать бухгалтерию, а вот в Пентагоне сидят совсем другие люди, где первый заместитель министра - специалист по политическому планированию, а вовсе не по способу применения вооруженной силы.

Отсюда: все наши решения об умной политике должны сегодня быть выстроены ровно по тому, что мы должны сначала понять и идентифицировать проблемы, стоящие перед нашим государственным управлением, в том числе, включая политическую систему. И тогда у нас исчезнет монополия, ведь сегодня кому принадлежит практическая монополия на оценки конечных результатов деятельности нашей системы? Она принадлежит СМИ и экспертам, которые равно торгуют страхом. Поэтому доверие к такой системе, проблемной системе управления блокирована намертво.

И первым и необходимым условием, я уже об этом говорил в этом зале, является начало расчистки экспертного поля, чтобы не была взломана монополия на торговлю страхом, когда единственный способ оценки предъявляется теми, кто торгует страхом. Кстати говоря, и правительство тоже вступило в эту гонку торговли страхом, и мы помним заявление вице-премьера, который курирует у нас экономическую политику, Алексея Леонидовича Кудрина. Без этого никакой умной политики сделать невозможно. Поскольку известно, что переоценка угроз так же опасна, как их недооценка. Недооценка угроз угрожает существованию, но переоценка угроз лишает ресурсов развития. Спасибо.

 

 

Лобова Людмила, научный директор Международного центра передовых исследований и сравнительного анализа ЕС России/СНГ:

Мы очень благодарны вам за дискуссию. Нам совершенно необходимо присутствовать на таких мероприятиях, можно сказать, жизненно необходимо. Потому что именно сейчас в Вене мы работаем над возможной постановкой вопроса, как решить проблему Договора Россия - Европейский Союз. Мы хотели бы знать как можно больше внутренних проблем, внутреннюю политику, почему договор не идет, в чем проблема, какая реакция на восточное партнерство. С этой целью в декабре, пока мы еще не знаем точную дату, мы планируем первую встречу в Вене с возможностью издания какого-то важного документа как первого шага, который, может быть, решить хоть какие-то сложные проблемы. Эти проблемы мы знаем, они стоят: это восточное партнерство, это энергетическая политика, это и миграция, и многие другие.

Я думаю, не только для присутствующих здесь студентов это шанс увидеть российскую политику изнутри, увидеть людей, которых они знают, госпожу Крыштановскую читают все мои студенты, публикации господина Павловского. Это просто отличный шанс для тех, кто сегодня присутствует, увидеть лично этих людей и еще узнать намного больше, чем все думали.

Я привожу третью группу сейчас в Москву, у нас была группа австрийских промышленников и еще одна летняя школа. И никто не ожидал, что в Москве идут такого рода дискуссии, потому что об этом нет никакой информации на Западе. Мы очень благодарны экспертному сообществу за эту возможность, мы пытаемся максимально наладить как можно большее количество связей. И мы были бы очень рады контактам, и контактами с институтами, и каким-то непосредственным предложениям по совместным публикациям или возможному участию в нашем мероприятии в декабре. Благодарю вас.

 

Крыштановская Ольга Викторовна, директор Института прикладной политики:

Вы знаете, после выступления Глеба Олеговича, у меня чувство энтузиазма даже появилось. Давно мы не слышали таких слов, и очень приятно их слышать, что интеллект в нашей стране вновь востребован. Я представляю академические круги, круги российской академической науки. И надо сказать, что глубокая депрессия все последние годы, наверное, сопровождала деятельность гуманитарных ученых. Ведь в советское время это был очень востребованный пул людей, цель которых как раз и было, кроме научных исследований, еще и формулирование каких-то новых идей и продвижение их, насколько это было возможно, конечно, в советской системе, но все-таки возможно.

Потому что те модернизационные идеи, которые возникали, возникали все-таки в недрах самого правящего класса. Кто придумал перестройку? Это, наверное, был самый удачный проект. Конечно, группа референтов, в основном людей с академическим прошлым, ученых-гуманитариев, обществоведов, которые занимались специально по заказу ЦК КПСС разработкой таких модернизационных идей. И потом наступило время, когда гуманитарная наука стала вообще как бы не нужна. Произошло разделение, выделилась группа наиболее успешных, блестящих, может быть, экспертов, которые стали знамениты, а вся остальная масса интеллигенции просто потонула в экономических проблемах личных, в безденежье и в забвении, надо сказать.

Поэтому сама постановка вопроса уже вызывает энтузиазм. Но главный вопрос в этой альтернативе: кадры для аппарата или просвещение социума - написано в нашей повестке дня. Почему или - или, почему эти вещи противопоставляются? Я знаю, в экспертном сообществе есть группы, которые считают, что необходим только первый путь, только революция сверху, кадровая революция, всех выгнать, набрать новых. И все это подается в таком катастрофическом духе, что если этого не сделать, то страну ждет просто развал, экономическая катастрофа и так далее. Но кто может прийти сейчас в Кремль на место властвующей элиты, на место той группы людей, которая сейчас управляет государством, и делать это лучше? И где гарантии того, что это будут более эффективные управленцы? Откуда их взять? Вот в чем вопрос. И означает ли, что если новые люди, какие бы то ни было, придут, то станет лучше? Ведь есть вещи, которые зависят от людей, от кадров, от их морали, совести, интеллекта, подготовки, а есть вещи, которые зависят от системы. И эта система во всех государствах мира называется бюрократией. Если мы вспомним классическое веберовское определение бюрократии, то само слово 'бюрократия' подразумевает, что это фабрика производства управленческих решений, совершенно обезличенная и действующая почти автоматически. Здесь не может быть места коррупции. То есть, бюрократия и коррупция вещи противоположные и несовместные. И когда мы говорим о том, что наша бюрократическая система коррупционна, мы говорим на самом деле лишь то, что у нас нет бюрократии. И создание настоящей бюрократии - это задача, чтобы группа людей, которые занимаются государственным управлением, не просто была очень хорошей и лично честной, но чтобы она функционировала в этой налаженной фабрике производства управленческих решений. Есть здесь проблемы у нас? Да, конечно, есть.

Я думаю, что многие люди в нашей стране считают, что первая проблема - это выборы. Все-таки это очень приятно, что ставится задача демократизации и так далее, но, тем не менее, в нашей избирательной системе есть масса недостатков и в избирательном законодательстве. Например, мне кажется, что был ошибочным пересмотр Закона о выборах в том пункте, когда было разрешено в последней редакции закона государственным чиновникам не уходить в отпуск во время избирательной кампании, если они баллотируются, и получился явный перекос, перевес. Получилось так, что телевизионное эфирное время все время давало фору тем, кто занимает какие-то государственные посты. У людей возникло ощущение не полной легитимности выборов.

Я бы сказала еще минуту про второе - просвещение социума. Мне кажется, это важнейшая задача. И невозможны никакие революции сверху, пока не будет решен вопрос подготовки этих кадров. Во всех демократиях западных при крупнейших партиях существуют фонды или институты, которые или занимаются подготовкой, или финансируют какие-то исследования, необходимые для партий или для продвижения их идей. У нас этого нет. Интеллектуальная молодежь нужна. Я сама сейчас работаю над таким проектом 'Новоконы', 'Новые консерваторы'. Это молодые ребята, которые поддерживают идеи нового российского консерватизма. И ужасно трудно работать, потому что мало того, что там мало знают, это просветительская задача, но еще и сам подход, просто интеллектуальный подход, который в ВУЗах закладывается у нас, страдает. Критицизм и нигилизм, постоянный катастрофизм, невозможно преодолеть это. Люди все время говорят, говорят негатив, и надо учить их. Да, хорошо, мы согласились, что у нас есть проблемы, но что делать, давайте дальше. И вот эта способность генерировать идеи, способность работать на позитив очень важна. И, мне кажется, над этим стоит работать. Спасибо за внимание.

 

Танаев Кирилл Валерьевич:

Спасибо большое, Ольга Викторовна. Мне кажется, вы затронули важную тему не только политики, не только администрации президента, не только качества управления, но и качества человеческого капитала. То есть, собственно говоря, того, кого просвещать, кто идет на смену? И мне кажется, что проблема на сегодняшний день недооценена. Я хотел бы предоставить слово Галине Михайловне Михалевой, пожалуйста.

 

Михалева Галина Михайловна:

Большое спасибо за возможность выступить на этой площадке как представительнице РГГУ, а не как представительнице политической партии. Поэтому я в том же духе и буду говорить, больше в теоретическом. Я с большой симпатией отношусь к интенциям сегодняшнего круглого стола, к тому, что сказал господин Дискин, к тому, что сказала Ольга Крыштановская. Очень короткие замечания по ходу, потому что просто удержаться не могу. То, что Ольга говорила, это же такая странная проблема, это проблема курицы и яйца. Для того, чтобы изменить систему, нужны новые люди. Но когда эти новые люди приходят в эту систему, они начинают в ней устраиваться, и просто невозможно быть вне этой глобальной коррупции нашей. И поэтому все наши призывы к тому, чтобы с этим бороться и готовить свои кадры, остаются, как и многие наши призывы, пустыми лозунгами.

Второе замечание, по поводу выступления господина Дискина. Очень мне это симпатично, потому что это проблема невозможности модернизации без современного государства. А что такое современное государство? Тоже здесь, в общем, и спорить особенно не о чем, это вертикальное и горизонтальное разделение властей, это правовое государство, это соблюдение прав человека. Но на самом деле можно сказать по-другому: это обеспечение институциональных возможностей для граждан влиять на властные решения. Другими словами, это и есть демократия. Можно этого слова не говорить, но, в общем, это очевидно.

Я бы хотела остановиться на двух темах, которые сегодня уже затрагивали, но подробно о них не говорили. Я здесь оттолкнусь от того, что говорил Александр Петрович, по поводу 'одной крови'. Для меня вторым показателем этой 'одной крови' было заявление о том, что еще следующие сто лет у нас губернаторов избирать будет невозможно. Это показатель того, что, видимо, не все еще сложилось, не вся мозаика. Конечно, может быть, нашему президенту очень хочется, чтобы действительно была свобода, а не несвобода, как он неоднократно говорил. Но, видимо, пока еще понимания четкого, что же это такое, как это должно быть устроено, нет. И здесь тоже очень важная вещь, на мой взгляд, с которой начиналась сегодняшняя дискуссия, Глеб Олегович об этом говорил - это отношение нашей правящей группы или нашего правящего класса, извините, я не хотела говорить здесь слово 'элита', потому что оно очень многозначно, к нашему обществу.

Что, собственно, происходило у нас, начиная со времени перестройки, с замечательного времени, упомянутого Ольгой здесь? Наши правящие группы, которые менялись не очень сильно, прямо скажем, не доверяли обществу и выстраивали всю систему так, особенно в последние годы, чтобы у общества не было никакой возможности влиять на властные решения. Это можно бесконечно перечислять, тут упоминался уже Законе о выборах, это Закон о партиях, это Закон об НКО, это подконтрольные средства массовой информации, и кончая всё разгонами протестующих бабушек во время монетизации льгот или теперь протестующих против точечной застройки. Невозможности провести никакое протестное мероприятие, забастовку, то есть, все это задавливалось. И плюс, это индоктринация с помощью развлекательных программ, отсутствие политической дискуссии на телевидении. Ну и что, откуда они тогда возьмутся, интеллектуалы-то новые? У них что в голове сформировалось за эти годы? Наши аспиранты и студенты, которые здесь сидят, они, наверное, и в пионерах-то не были, для них история - это наше настоящее. У них просто в голове всё очень странно, потому что наша власть подает одновременно очень странные сигналы. С одной стороны, демократия, а с другой стороны - не дадим губернаторов избирать. С одной стороны, мы с Западом дружим, с другой стороны, мы с Западом враги.

И самое последнее, мне кажется, это исключительно важно. Тоже говорилось уже об этом, но я бы хотела акцентировать внимание на этом - это понимание прошлого. Для того, чтобы понимать, кто мы такие, надо понимать, какое у нас было прошлое, и оценить его, трезво смотреть на него. А у нас - то мы на станции 'Курская' цитату Сталина восстанавливаем, а то президент и премьер ездят на Бутовское кладбище, где люди были расстреляны. Мы не понимаем, когда началась Вторая мировая война, Пакт Молотова-Риббентропа - это что, хорошо или плохо. Власов хороший или плохой, если такие дискуссии, Колчак хороший или плохой - ничего мы этого не знаем. И, соответственно, пока этой оценки нет, двигаться вперед тоже невозможно. И все посттоталитарные страны проходили очень важный период осмысления прошлого, преодоления тоталитарного прошлого. Самый, конечно, успешный опыт - это Германия, но, собственно, и в Австрии это тоже очень важный процесс, который не закончился, а до сих пор идет. А мы вместо этого создаем комиссии по фальсификации истории и говорим: вот эти фальсифицируют, а эти не фальсифицируют. Пока мы трезво не посмотрим на это, и пока наша элита все-таки не начнет немножко доверять обществу и просвещать его, здесь я тоже абсолютно солидарна с Ольгой, например, и в Германии, и в Австрии есть государственные институты политического просвещения для взрослых, для медиаторов, для коммуникаторов, которые общаются с аудиторией, без этого это уже невозможно. Это очень серьезная работа. И я бы сказала, хорошо, если партии это делают, но этого мало, особенно с нашими партиями, я боюсь, что там сложно довольно получится. Я думаю, что все-таки это должна быть серьезная государственная программа. И элита должна понимать значимость этого. Большое спасибо.

 

Танаев К.В.:

Спасибо большое, Галина Михайловна. Но у Германии и Австрии было 65 лет, чтобы со своей историей разобраться. У нас пока 18, так что у нас есть время, думаю. Я хочу Сергею Борисовичу Чернышеву предоставить слово, пожалуйста.

 

Чернышев Сергей Борисович:

Уважаемые коллеги, мне кажется, Глеб Олегович, как всегда, учинил провокацию, но часть присутствующих на нее доверчиво купилась. Он протрубил в рог и сказал, что наконец-то настало заветное время, и аналитики уцелевшие могут выходить из лесов. О ситуации за пять минут много сказать нельзя, поэтому только образно могу сказать.

Вот представим себе страну, где старый султан то ли помер, то ли бежал на Запад и отпустил гарем, и в этом гареме бóльшая часть ушла, а часть оставшихся занимается фитнесом, ждут, а тем временем подрастает султан-подросток. Ничего личного, не ищите у меня намеков на конкретных персонажей. И еще непонятно, он то ли в песочек играет, существование полов для него загадка, неизвестно, какая у него будет ориентация. И вдруг у него в выступлении промелькнула мысль о важности регулярной упорядоченной жизни. И вот возникает безумное оживление в остатках гарема. Такой фонтан идей я, например, сейчас с изумлением услышал о Макнамаре. Это то, с чего я начинал свою молодость. Я когда физтех закончил, все мы увлекались именно программно-сырьевым подходом, проблемным тогда. И тогда возникла идея, что надо искать в этих целевых методах, которые Пентагон развивал. 'Проблема понимания' - это мой первый диплом, который я выкинул в окно, он посвящен этому вопросу.

Недавно был маленький форум '2020' очередной, и там мне оказал честь Наумов и уступил мне свою минуту, а я ее не взял. Я хотел уступить свои оставшиеся три минуты Платону и чуть-чуть из него просто почитать. Вы знаете это место из 'Государства', но просто по-новому свяжите. В терминах Платона сформулировать, что же за проблема перед нами сейчас стоит, как мне кажется. Я просто слово 'философия' буду заменять на 'политическую философию', а слово 'ремесло' на 'бизнес', все остальное оставлю. 'Когда, таким образом, от политической философии отпадают те люди, которым всего больше надлежит ей заниматься, она остается одинокой и незавершенной, а сами они ведут жизнь неподобающую и неистинную. К философии, раз она осиротела и лишилась тех, кто ей сродни, приступают уже другие лица, вовсе ее не достойные. Тело у них покалечено ремеслом и бизнесом, да и души их сломлены и изнурены грубым рейдерством. А посмотреть - так чем отличаются от разбогатевшего кузнеца, лысого и приземистого, который недавно вышел из тюрьмы, помылся в бане, приобрел себе новый плащ и нарядился - ну прямо жених'. И дальше говорится о судьбе аналитиков, которые попали: Пожалуйста, коллеги, не смейтесь, это очень не смешно, это грустно. 'Немногие, отведав политической философии, узнали, какое это сладостное и блаженное состояния. Они довольно видели безумия большинства, а также и то, что в государственных делах никто не совершает, можно сказать, ничего здравого, и что там не найти себе союзника, чтобы с ним вместе пойти на помощь правому делу и исцелить. Напротив, если человек, словно очутившись среди зверей, не пожелает сообща с ними творить несправедливость, ему не под силу будет управиться одному со всеми дикими своими противниками. Прежде чем успеет принести пользу государству, он погибнет без пользы для себя и для других, так как государственный строй был для него неподходящим. При подходящем строе он бы и сам вырос, и, сохранив все свое достояние, сберег бы также общественное'.

Нет здесь никакого скептицизма, я напомню за оставшиеся две минуты, что Платон представлял себе структуру любого государства, состоящую из трех сословий: ремесленники, наивысшей формой ремесла является бизнес и капитал, капитализм; стражи, то есть те, которые занимаются не вещами, а отношениями между собственниками вещей; и, наконец, мудрецы. Мудрецы созерцают эйдос идеального государства, пытаются транслировать его стражам, стражи как-то по своему разумению от мудрецов пытаются привести отношения между ремесленниками в соответствии между эйдосом, или традицией, или тем, что у них в голове. А ремесленники, соответственно, пытаются нанять первых, вторых и третьих. Мне кажется, проблема, по Платону, перед нами серьезная, настоящая, без дураков, и не только перед нами, но перед всем миром, потому что мы в мейнстриме, состоит фундаментально в переходе от общества ремесленников к обществу стражей. При этом роль мудрецов действительно меняется, она фундаментально меняется.

Нужно понять как можно более четко, чем отличается роль мудрецов в государстве, где правят ремесленники, тот самый лысый, приземистый и так далее кузнец, от роли мудрецов в государстве, где они не правят и где их еще не слушают, но где, тем не менее, возникают стражи. То есть, центр внимания, базовый тип деятельности переносится на систему отношений между собственниками, на управление отношениями, там, где должны возникать многопользовательские системы управления. И здесь, мне кажется, Иосиф Дискин задел важный нерв. Есть ли объективность в структуре отношений между собственниками, или же там одни проблемы, ситуативные проблемы, которые надо формулировать чисто политически? Сама по себе политика - в ней есть какая-то объективность? Если есть эйдос в политике, то первый вопрос: есть ли он, и где он, и каков?

И второе: как же мудрецам, которых стражи не слушают, транслировать, принести этот самый эйдос политике? Поэтому центральная проблема состоит в том, что эта объективность выступает в обличии институтов. Как сделать так, чтобы политики ощутили наличие институтов, вписались в институты, построили институты там, где их нет, и какова роль при этом мудрецов? Но только, конечно, не такова, о которой все мы мечтаем, что роль ума в политике - это умный человек пришел, что-то написал, сообщил, а присутствующие тайные агенты администрации послушали и сказали: позовем-ка мы его в Медную гору, покажем ему Каменный цветок. И очередной аналитик доверчиво ударяется во власть и оттуда уже никогда не возвращается. А если и выходит, то выходит очень странно. Спасибо за внимание.

 

Танаев К.В.:

Спасибо большое, Сергей Борисович.

 

Реплика:

Сергей, скажите, а что такое работать на стражей - это на прокуратуру работать?

 

Чернышев

С.Б.: Не путайте стражей с прокуратурой. Еще раз: страж, который занимается системой отношений между ремесленниками.

 

Павловский Г.О.:

Господа, учитывайте проблемы перевода. 70% того, чем вы обмениваетесь, не будет переведено адекватно.

Танаев К.В.: Я хотел бы предоставить слово Павлу Данилину. Пожалуйста, Павел.

Данилин Павел:

В 'Умной политике', о которой говорил Дмитрий Анатольевич, наиболее интересны две составляющие, а конкретно - гуманизм и компетенция. Гуманная политика - какая она, по Медведеву? Это не злая и не жестокая политика. Но добрая ли это политика? Безусловно, нет. Потому что добрая политика - это политика глупая. Доброта в политике - это как? Давайте раздадим все деньги старушкам, чтобы они купили сегодня булки, а завтра умерли с голоду. Не жестокая политика - какая она? Благодушная? Безусловно, тоже нет.

Так какая же эта гуманная политика? Очень циничная и рациональная политика, где гуманизм является осознанным выбором. Выбором по той причине, что гуманизм выгоднее и эффективнее. Циничная в хорошем смысле этого слова политика подразумевает отсутствие репрессий, во-первых, а во-вторых, очень бережное отношение к кадрам. Это рациональный выбор, очень глубоко обоснованный.

Многие из нас очень хотели бы поменять тех, кто во власти, на себя самих, самим занять их место. Но кто готов сам лишиться своего места? Никто. Мы прекрасно видели это на примере одного из современных политиков - на примере Бориса Немцова. Ведь с кровью его отрывали от СПС, а он все никак не хотел отдавать партию, которую превратил из парламентской в подзаборную. Он держался всеми силами, хоть тушкой, хоть чучелом, но проникал туда обратно и, пока СПС не развалилась, все-таки сидел там.

Этот человек в принципе не готов поступиться своим местом. Зато очень активно облизывается на чужие места, уверяя, что сам уж он на них стал бы очень уместным. Вот, сейчас он пишет доклад про Лужкова. Доклад этот на коленке писан. Он настолько смешной, что его даже критики Лужкова разбирают как пример крайней степени непрофессионализма. То есть, некомпетентности. Компетентность Немцова находится на уровне инфузории-туфельки. Но этот человек смеет предлагать себя то на место Лужкова, то на место мэра Сочи.

И конечно, такая некомпетентность критиков создает очень удобную платформу и позицию для консервации имеющихся кадров. Когда некомпетентный конкурент предлагает убрать того или иного менеджера, действующего представителя власти, это карт-бланш для сохранения и консервации элиты, самоконсервации элиты.

Это так называемая парадигма 'крепкого хозяйственника', в которой очень выгодно иметь клоуна, который будет подвергать компетентность 'крепкого хозяйственника' сомнению. Потому что очевидно, что компетентность клоуна нулевая. И это позволяет оправдывать сохранение старых менеджеров, объясняя, что альтернативой им является приход к власти клоуна.

Что самое удручающее, парадигма 'крепкого хозяйственника' позволяет сохранять старый менеджмент любой ценой. Буквально любой ценой. За то, что старые менеджеры являются гарантией неприхода к рычагам управления клоунов, а то и откровенных даунов, старым менеджерам прощается очень многое, от легкой коррупции, скажем, 'коррупции, лайт', до прямого воровства. Не прощается только кровь, как мы это видели в Новгороде Великом.

Эта парадигма 'крепкого хозяйственника' стала доминирующей во время после кризиса 1998 года. До этого, как мы все помним, в раннее ельцинское время, вопрос компетентности вообще не стоял. В то время, казалось, что реализуется ленинское утверждение, что кухарка может управлять государством, когда симпатичный мальчик с черными кудряшками мог управлять Нижегородской губернией, а еще какой-нибудь профан получал в управление министерство.

При Путине вопрос компетентности стоял очень остро, но, поскольку к власти постоянно рвались клоуны и дауны, то решался он через ту самую парадигму 'крепкого хозяйственника', то есть, путем консервации. Эффективный менеджер, крепкий хозяйственник или представитель ленинградского сообщества являлся компетентным по определению, потому что альтернативой ему являлся приход клоуна.

Очевидны и границы этого подхода. И во многом 'умная политика' преодолевает естественные ограничения системы консервации компетентности. 'Умная политика' ставит своей целью создание конкуренции компетентностей, а также возможность наказания за некомпетентность. Это очень важно, что за очевидную некомпетентность в настоящее время наказывают. В этом отношении модельной является ситуация с Саяно-Шушенской ГЭС. Мы уже узнали примерно, в чем там была проблема, и в чем была причина того, что произошло. Из слов руководства страны стало понятно, что основная причина аварии была именно в некомпетентности.

В этой связи крайне важной является связь гуманности и компетентности. Именно их симбиоз не позволяет сохраняться в должности тем, кто своей некомпетентностью может принести вред гуманизму.

 

Танаев К.В.:

Спасибо большое, Павел. Я хотел бы предоставить слово Александру Шатилову, а одновременно призвать к активности и наших австрийских участников.

 

Шатилов Александр:

Уважаемые коллеги, я здесь присутствую в двух ипостасях. С одной стороны, я представляю также РГГУ, с другой стороны, я являюсь директором Центра политической конъюнктуры России. И, соответственно, некоторые мои размышления будут навеяны, с одной стороны, опытом академического преподавателя, с другой стороны, практикующего эксперта. Я попытаюсь немножко в диссонанс с предыдущими выступающими действовать, в том плане, что я буду анализировать не столько содержательную сторону заявлений нашего президента, сколько сам процесс подачи его идей и некие информационные импульсы, которые сопутствовали этим выступлениям, как его выступлению на Ярославском форуме, так и его программной статье 'Россия, вперед'. Потому что во многом у нас политика сейчас виртуальная, и здесь, скорее, более важен иногда антураж, нежели то содержание, которое заложено или интерпретируется по ходу дела.

В этом плане я задался некими тремя технологическими вопросами. Первый вопрос: почему подобные программные выступления озвучиваются именно сегодня, именно сейчас, фактически через полтора года после вступления Медведева в должность? Второй момент: на какую внутреннюю и внешнюю аудиторию эти выступления и эти идеи нацелены, к кому они адресованы? И насколько эти идеи являются самостоятельной игрой Медведева, или же это все-таки общая позиция тандема и общая позиция власти в целом? Если говорить о том, почему, собственно, сейчас именно эти идеи появляются, на мой взгляд, понять это в целом можно, потому что власти требуется определенное формулирование повестки дня на, как минимум, среднесрочную перспективу. И идеи умной политики, которые могут быть интерпретированы в самом широком смысле, они как раз в этом плане, в общем и целом, не обязывают к каким-то конкретным действиям, но, в то же время, позитивно воспринимаются в общественном мнении и, в принципе, весьма и весьма адекватны для этого. Поэтому здесь закладывается определенная повестка дня, предшествующая особенно Президентскому Посланию.

С другой стороны, и благоприятствует некая конъюнктура в том плане, что период стабилизации в Российской Федерации завершен, опять же кризис протекает относительно контролируемо. И поэтому здесь необходимо дать старт посткризисной дискуссии и где-то, может быть, даже сформулировать определенный социальный оптимизм, что вот уже кризис заканчивается, и мы должны уже смотреть вперед, а не заниматься какой-то оперативной текучкой.

Что касается адресатов этого послания и этих идей: на мой взгляд, это, что называется, продукция двойного назначения. С одной стороны, она адресована западной аудитории, которая в общем и целом сейчас склонна к тому, чтобы воспринимать Россию, скорее, как партнера, нежели как противника или же какую-то историческую и геополитическую аномалию. И поэтому эти идеи умной политики, идеи сбалансированной политики находят на Западе понимание, кстати, что и выражается в определенных ответных действиях со стороны, в том числе, новой администрации США, которая в рамках процесса перезагрузки пытается тоже предпринимать какие-то ответные шаги. В этом плане опять же можно отметить отказ - пусть достаточно виртуальна была проблема ПРО, но тем не менее.

В то же время, слова Медведева будут благоприятно восприниматься и внутренней аудиторией, причем как элитой, так и населением, которые, в общем-то, устали от идеологизированной субъективной и не сбалансированной политики как коммунистической власти, так и политиков ельцинского призыва. И здесь я думаю, что такая прагматизация политики, ее ориентированность на интересы страны, интересы населения в общем и целом будет также восприниматься позитивно. И, наконец, третий момент: насколько действительно Дмитрий Анатольевич начал собственную игру или же все-таки это общая позиция. Как мне представляется, несмотря на попытки ряда экспертов представить это как выход Медведева из-под контроля Путина или вообще игру Медведева против своего предшественника, на самом деле здесь я такого не усматриваю. Более того, как мне кажется, представители дуумвирата очень хорошо понимают, что любые попытки нарушения единства тандема приведут к крушению всей политической системы и к войне всех против всех в элитном сообществе. И поэтому я думаю, что недаром прозвучали потом заявления Медведева относительно того, что они с Путиным одной крови.

И в этой ситуации я думаю, что идея умной политики - это не такое ноу-хау Медведева, это вполне опять же сбалансированная и консолидированная позиция власти. Более того, если внимательно почитать статью 'Россия, вперед', то мы увидим, что там не идет речь, более того, там опровергаются слухи о том, что планируется какая-то политическая революция, относительно того, что Медведев вернется на путь ельцинской модернизации. Там, напротив, всячески подчеркивается, что лимит на революции Россия исчерпала, и что тем более не будет возврата к полупарализованному полугосударству. Поэтому, как мне кажется, здесь эта позиция, скорее, является позицией тандема, нежели собственно персонально президента Российской Федерации.

И в заключение мне хотелось бы сказать, что подобного рода инициативы власти, в общем-то, самым благоприятным образом влияют на стимулирование общественной дискуссии о перспективах политического и социально-экономического развития России в 21-м столетии. Особенно с учетом того, что гражданское общество у нас сейчас достаточно пассивно и самостоятельно такого рода дискуссии инициировать пока, увы, не в состоянии. Спасибо.

 

Танаев К.В.:

Спасибо, Александр. Я бы хотел предоставить слово Катарине Беранек. Пожалуйста.  

 

Катарина Беранек:

Большое спасибо за то, что вы пришли сюда. Я из Австрии, из Вены. И, прежде всего, мне бы хотелось поблагодарить вас за то, что вы нас пригласили поучаствовать в этой дискуссии. Мы, австрийские студенты, счастливы, что получили такую возможность глубоко взглянуть и поучаствовать в дискуссии по вопросам российской политики и получить взгляд вглубь во время этой дискуссии. Мы не можем взаимодействовать с такими экспертами, поэтому мы страшно рады, что мы здесь. И у нас есть вопросы.

Например, могли бы вы нам пояснить или определить, что вы подразумеваете под умной политикой, что это? Для меня это термин, означающий какой-то новый тип политики, новый тип политиков и, может быть, новое поколение политиков, таких, как Путин и Медведев. Это новый стиль политики и руководства для меня. Но, может быть, вы поясните или дадите определение этой новой концепции, чтобы нам это стало более понятно.

 

Межуев Борис:

Мне хотелось бы выдвинуть один тезис, может быть, правильный, может быть, нет, который заключается в том, что, мне кажется, сам термин 'умная политика' может быть отнесен, в первую очередь, не столько к тем лицам, которые принимают решения, сколько к тем людям, которые описывают политику. Потому что мне представляется, что в политике, как правило, участвуют люди довольно компетентные и довольно умные, в том смысле, что они знают способы реализации и те цели, которые они перед собой ставят.

Другое дело, что общество не всегда знает те цели, которые они перед собой ставят. И в этом смысле, может быть, слово 'умная политика' следует отнести, в первую очередь, к политологам, к политическим журналистам и политическим философам, о которых здесь уже было сказано, начиная с Платона. Потому что, собственно говоря, именно эти люди ответственны за то, что часто мы представляем политику не столько умную, сколько довольно наивную. Наивность заключается в том, что мы представляем политику, и политики этим пользуются, как просто ориентацию или деятельность в мире объективных вызовов.

Существуют объективные реальности, в первую очередь какие-то катастрофы, угрозы, опасности, и политики занимаются тем, что оперативно на них реагируют. Вот взорвалась Саяно-Шушенская ГЭС - нужно что-то делать, политики вынуждены реагировать, произошел какой-то инцидент в каком-то регионе. Между тем, как прекрасно понимают люди, занимающиеся политической наукой, мир, в котором существует политика, разделен на много всяких факторов. Там существуют интересы, существуют ценности и только третий компонент - это объективные вызовы. И всякий раз, как только необходимо какое-то размышление на тему политики, всякий раз необходимо понимать эти интересы. А, мне кажется, мы всякий раз, когда говорим об интересах, как правило, имеем в виду только два интереса: интересы бизнес-класса и интересы государственного чиновничества. Между тем, существуют интересы политического класса, например, реально заинтересованного в том, чтобы были какие-то выборы, чтобы, соответственно, использовать эти выборы, в том числе, в своих собственных интересах. Существуют интересы научного сообщества, существует масса других интересов.

Существуют ценности, это вообще самая страшная вещь, мне кажется, для России, потому что то, что у нас отсутствует точно, это систематическая рефлексия по поводу этих ценностей. Никто никогда не задумывался, зачем вообще России нужна демократия. Переход к демократии был осуществлен как отход, по-моему, ровно так же, как Глеб Олегович говорил о переходе к суверенной России. Никто никогда не задавался вопросом, а зачем России демократия. В 90-е годы вообще о демократии мало говорили, говорили больше о переходе к рыночной экономике, и слово 'демократия' воспринималось как просто эвфемизм рынка. Притом стыдливо замалчивали, потому что все понимали, что для того, чтобы перейти к рынку, нужен лучше бы авторитарный режим, желательно с пиночетовскими всякими ассоциациями. Только в 2000-е годы, при Путине, все ухватили, что демократия - это какая-то ценность, в основном, с американской подачи, и началась какая-то деятельность по отмыванию этого термина от ненужных популистских ассоциаций.

И, наконец, только в ситуации, когда мы можем расчистить эти авгиевы конюшни, то есть понять, какие интересы стоят за теми или иными политическими событиями, какие ценности мешают нам видеть реальность как она есть, только тогда мы можем прийти к пониманию, что такое объективные вызовы. И вот здесь, мне кажется, самое главное заключается в том, что всякая умная политика: европейская, американская, российская - возникает лишь в тот момент, когда власть находит способ найти тот слой людей, который оказывается не очень задействован в этой совокупности интересов, которые существуют в мире, по крайней мере, в том обществе, который оказывается способен несколько отстраниться от господствующей системы ценностей и вообще посмотреть рефлексивно на ценности, и который в этом смысле оказывается более способен глядеть на политические вызовы. Можно сказать, что таких людей нет, и такие люди сразу же, как было сказано, портятся системой.

Всякий раз любая политика есть трагический и всегда не приводящий, мне кажется, обязательно к позитивному, а иногда к негативному, но всякий раз некий эксперимент с вытаскиванием такого рода людей. Если вспомнить американский опыт, то начиная с Рузвельта, еще, наверное, с первого Рузвельта, каждая успешная американская администрация - это была всегда попытка обнаружить какую-то совокупность людей, способных взглянуть непредвзято, рефлексивно на те или иные детали происходящего в собственной стране. Иногда это бывает академическая профессура, как в случае с Кеннеди, иногда это бывает какая-то новая журналистика, иногда это бывает какое-то маргинальное идеологическое сообщество, как консерваторы, например, при Рейгане. Но всякий раз это какой-то новый слой людей, который именно в силу того, что он новый, на какой-то момент оказывается способен, собственно, произвести эту умную политику, по крайней мере, вдохнуть какую-то новую интеллектуальную энергетику в мир этих насквозь пронизанных интересами ценностей и насквозь коррумпированных, собственно говоря, самих интересов. Хотелось бы предоставить слово доценту РГГУ, кандидату филологических наук, Марии Штейнман.

 

Штейнман Мария:

Спасибо. Я буду краткой. Мне хочется обратить внимание уважаемых коллег на то, что довольно мало говорилось, с энтузиазмом, но мало, о просвещении социума. Говорилось, по сути, о просвещении его частей, такое точечное просвещение молодежи, и, собственно, всё. А ведь на самом деле один из важнейших моментов, которые мы сейчас наблюдаем, это та степень вовлечения молодежи в дискурс не политический, но социо-культурный, и это вовлечение осуществляется посредством каналов массовой коммуникации.

Мы много говорим о массовой культуре, мы машинально ее ругаем, но речь идет о другом: господа, мы столкнулись с ситуацией, когда не учитывать эти влияния нельзя. Мы не можем говорить о том, что культура - это ценность, до тех пор, пока мы не поймем, что культура - это механизм формирования национальной идентичности. И пока этот механизм формируется стихийно, я имею в виду, посредством рекламы, посредством фильмов, которые покупаются, потому что это кому-то выгодно, или фильмов, которые снимаются, потому что кто-то лоббировал свои интересы, и так далее, и тому подобное, или пока мы наблюдаем примеры жесткого насаждения сверху каких-то ценностей, мы будем терять будущее, мы будем терять ту молодую аудиторию, которая будет просто устраняться даже не от политической жизни, а от жизни социальной.

Вот что мне представляется крайне важным. Потому что если мы как ученые, как политологи, как люди с активной позицией будем ориентироваться только на элиту, даже пусть на молодую элиту, упуская из внимания всех остальных, мы столкнемся с ситуацией, как она была сформулирована в замечательной пьесе Николая Эрдмана: массы, массы и массы, огромная масса масс. Но это не будущее России, потому что массы - это не граждане. Спасибо.

 

Межуев Б.:

Спасибо. Я предоставляю слово студенту 5-го курса, у меня не записано, чего, я предполагаю, РГГУ тоже, Майклу Кемпбел Томсону.

 

Майкл Кемпбел Томсон:

Должен сказать, что я хотел вернуться к теме кадров и рекрутирования. Как говорил Глеб Олегович, вернуться к термину элитистско-меритократическая модель. Но, как студент 5-го курса, я не могу не задумываться, в первую очередь, о своем дальнейшем трудоустройстве. Вот получу я диплом - и что со мной станет. Но тут уже было много сказано о дальнейшем развитии бюрократического аппарата, как мы будем двигаться, то ли будет революция, сократим все места, новых наберем, или какая-то новая элита. Но из этого понятия, элитистско-меритократическая модель, единственный вектор, который, как я вижу, не противоречит собственной логике, это расширение ее, разрастание. Потому что если это единственная группа лиц в стране, которая принимает решения здесь и сейчас, они не будут же себе противоречить, не будут же они у себя отнимать рабочие места.

Глеб Олегович правильно говорил, что они не занимаются проблемами образования в широком смысле и проблемами воспитания. Но, как я это вижу, процесс разрастания этой элиты, инкорпорирования новых членов общества в нее, социальных структур - это единственный способ, как расширить эту самую модель, сохранить ее в той же ипостаси, в которой она сейчас есть, и не привести к социальным конфликтам. Как говорил анонимный мудрец, бюрократия разрастается, чтобы удовлетворить нужды разрастающейся бюрократии. То есть получается 'масло масленое', но при этом в нынешней ситуации, опять-таки я как студент 5-го курса должен буду искать работу, ориентируясь на эту конъюнктуру. И я представляю себе, что работу я буду искать именно в таком пространстве.

 

Межуев Б.:

Спасибо. У нас есть один выступающий, это Николай Медушевский, он аспирант того же самого учебного заведения, так что предоставляю ему слово.

 

Медушевский Николай:

Моя реплика будет посвящена такому моменту современной системы поддержки разработки государственных политических решений, как 'фабрика мысли'. На мой взгляд, в современной России данный элемент системы, который присущ как американским, так и европейским государственным политическим системам, партийным и даже бизнес-системам, не до конца развит. И не определены какие-то основные условия институционализации экспертов и людей, которые вообще должны участвовать в поддержке разработки и принятия политических решений, просто нет четко сформулированных правил игры. И не до конца ясно, кто должен входить в группу экспертов, потому что в России большое значение, как в советский период, так уже и после перестройки, играла академическая наука, которая оказалась во многом вне политической сферы.

В то время, как было уже сказано в начале круглого стола, большое значение получило мнение людей, близких к власти, но зачастую не имеющих достаточных информационных ресурсов или каких-то образовательных навыков, то есть не могущих в достаточно необходимой мере сочетать навыки, полученные в государственном управлении, и академические навыки.

Существует три мировых модели, которые получили распространение в последние 30 лет, модели фабрики мысли. Это американская модель, европейская модель и модель азиатская, куда относятся Китай и Япония. Они, конечно, различны между собой, но по некоторым параметрам их можно соотнести. В США, опыт которых Россия во многом заимствовала, изначально существовала доминантная, нейтральная модель фабрики мысли. В Европе преимущество получила система партийная, когда важна не столько нейтральность информации, сколько ее обширность. У каждой партии, у каждой группы есть своя информационная небольшая база. В Азии же, в азиатских странах важна именно привязанность к государству. На мой взгляд, для России актуально приобщение к какой-то модели на данном этапе или же выработка своей модели, что позволит во многом структурировать экспертное знание и приспособить его к нуждам меняющегося информационного общества. Спасибо.

 

Межуев Б.:

Спасибо за выступление. Хочу предоставить слово заместителю заведующего кафедрой социальных коммуникаций и технологий, доценту, Наталье Шатиной.

 

Шатина Наталья:

Безусловно, очень интересная тема, интересное обсуждение. Наверное, мне оказалась ближе всех позиция Александра Шатилова, что мы обсуждаем некую декларацию о намерениях. То есть, мы ставим паровоз впереди лошади и говорим о том, что только пока продекларировано. Никаких значимых шагов в этом отношении не сделано, а деклараций, как известно и по советскому прошлому, и по недавнему российскому, мы имели достаточно.

В какой-то мере мы сейчас как профессиональное сообщество напоминаем тоже хорошо забытое прошлое, когда после очередного Съезда КПСС все политическое сообщество, тогдашнее, советское, обсуждало главную задачу десятой пятилетки, я как раз тогда школу заканчивала, хорошо ее помню наизусть. И так же сейчас профессиональное сообщество не проецирует собственных сюжетов и тем политического и не обозначает, или, во всяком случае, не слышно в значимом обсуждении этих сюжетов.

Мы, скорее, реагируем на некие импульсы власти, чем проецируем темы политического. Я еще в прошлом году пыталась провести небольшое мини-исследование, просто сама для себя, посмотреть, а общество рождает какие-нибудь политические сюжеты или нет, или это тоже является проекцией властных решений. И поняла, что да, на самом деле и общественные процессы тоже происходят точно так же. Исследование было очень простым: при значимых темах в блогах, которые появляются, только когда туда попадали сюжеты политики и политического, когда они были спровоцированы какими-то внешними импульсами.

И мне бы хотелось просто сейчас, обсуждая темы умной политики, посмотреть на недавнее прошлое и на значимость политической риторики и значимых действительно реальных политических действий. Я была участником проекта, о котором сейчас не принято упоминать, который называется проект 'Школа публичной политики', который как раз был ориентирован на то, чтобы просвещать то самое общество и, может быть, создавать гражданское общество. У меня тема там была вполне неполитическая - 'Техника публичных выступлений'. То есть, мы работали над риторикой, над умением выступать. А проект был построен очень интересно, как раз на то самое выстраивание системы отношений и умение выстраивать систему отношений между бюджетом, администрацией, представителями академического сообщества. Проект закончился, о нем не вспомнили, забыли его вместе с инициатором проекта, он оказался под давлением фигуры и средств, которые финансировали этот проект. Но, тем не менее, были реальные шаги, и есть политическая риторика. Вполне возможно, что эта риторика превратится в действия. И если мы увидим эти действия или попробуем им содействовать, тогда мы сможем говорить о том, умная политика - это декларация, или умная политика - это некий импульс реальный. Спасибо.

 

Межуев Б.:

Спасибо. Есть вопросы к участникам, организаторам?

 

Реплика:

У меня, собственно, был не вопрос, а маленькая ремарка в виде вопроса, скажем так, чтобы композиционно закончить это, как мне кажется, чрезвычайно любопытное обсуждение, разрозненно любопытное, но любопытное. Мне хотелось бы задать вопрос одновременно Глебу Олеговичу и Александру Петровичу. Вопрос вот какого порядка: еще Рональд Рейган в свое время очень любил поговаривать, что такое статус-кво - это, собственно, хаос внутри. Мне хотелось бы понять, собственно говоря, а о чем мы говорим: мы говорим о типологии русского мышления, типологии русского образования, статусе российской интеллигенции и так далее, и тому подобное, или все-таки мы рассуждаем о конкретной политической операциональной задаче, которую ставит перед собой Медведев, очень жесткой задаче?

Ненасильственная политика, гуманная политика, возможность вмешательства внешних сил и государственных структур во внутреннюю политику других государств и так далее. В чем, собственно, состоит, по вашему мнению, именно медведевский курс, который носит это условное название smart power ? Может быть, это очередная, конечно, рецепция западных идей, но наша, русская smart power , в чем она состоит? В чем, в частности, состоит непонимание эффективности власти, непонимание сложности взаимодействия власти и общества, которое, в принципе, свойственно нашему дискурсу? А в чем состоит наше понимание медведевской постановки задачи того, каким образом эта власть может обрести притягательность? Ведь в этом состоит основной нерв идеи smart power . Что такое smart power ? Это не столько эффективная власть, сколько власть, которая манит, которая притягивает. В чем же состоит, по вашему мнению, медведевская smart power в этом смысле, в этом отношении, в этом ключе?

 

Логунов А.П.:

Поскольку мы заканчиваем нашу дискуссию, вопрос поставлен очень хороший и очень интересный. Но я в начале хотел бы сказать о своем личном впечатлении. Меня очень как раз обрадовал и вдохновил результат сегодняшнего обсуждения, потому что мне не показалась наша дискуссия разрозненной. Потому что в том или ином плане говорили о качестве власти, качестве политики и качестве политического, насколько оно трансформируемо, что представляет сегодня и каковы его перспективы.

Теперь что касается вашего вопроса. Вы понимаете, когда я слышу, смотрю, читаю, анализирую решения и действия реальной политической власти, находящейся в реальной России и решающей реальные задачи, я согласен с вами: эта власть, как и любая другая власть, хочет нравиться, эта власть хочет быть притягательной, эта власть хочет вызывать доверие. Это есть у любой власти, а для нашей власти это особенно актуально.

Когда по опросам западного общественного мнения доверие к нашему президенту российскому находится ниже, чем доверие к президенту Ирана, если тот на 43-м месте, а наш на 72-м, то в этом смысле не нравиться еще и своему народу - это уже становится, я думаю, в известной степени опасным. Но в этой проблеме укрепления доверия, укрепления авторитета, создания притягательного образа меня настораживает и тревожит одно, я хочу употребить именно такие слова: волнует, настораживает и тревожит - что я не вижу усилий по реальному обновлению, реальной модернизации, реальному изменению качества политики и политического. Я вижу движение, усилия по обеспечению проблемы самосохранения. Хорошо это или плохо? Не знаю. Я вовсе не говорю о том, что призыв к саморазрушению, к отказу, к некомпетентности, призывы к политике клоунов как альтернативе, что это реальная позитивная альтернатива. Но, смотря на опыты политических историй, меня всегда настораживает и тревожит, когда существующая политическая власть выдвигает проблемы самосохранения, самосбережения, когда она ограничивает конкурентное поле в любом смысле, это всегда приводит к очень жестким кризисам. И сегодняшние обсуждения меня заставили услышать и обратить внимание на некоторые другие сюжеты, которые оставались для меня периферийными, поэтому я очень благодарен вам, Глебу Олеговичу, как организаторам этой дискуссии, и всем коллегам, которых я имел счастье и удовольствие слышать. Спасибо.

 

Павловский Г.О.:

Спасибо. Я с очень двойственным чувством слушал нашу дискуссию. Мне немножко недоставало, просто, может быть, в силу моей более прагматической ориентированности, мне часто недоставало политической постановки вопроса. Но это свойство русских дискуссий, которое в какой-то степени, видимо, заразило и иностранных участников.

Я хотел бы, во-первых, ответить на тезис, выдвинутый господином Логуновым, насчет стремления российской власти к самосохранению. Это очень частое обвинение, которое при самом холодном и дистанцированном рассмотрении не кажется основательным. Я не видел ничего такого в действиях власти, что выходило бы за пределы достаточно обычной нормы политического самоуважения, которое есть у любой власти в любой стране. Дело в том, что мы можем назвать на постсоветском пространстве власти, которые действительно поглощены проблемой самосохранения, но они действуют совершенно иначе. Мы можем назвать Казахстан или Азербайджан, с одной стороны, или можем назвать нынешнего украинского президента, это разные виды конструктивной или деструктивной активности. Но, в принципе, вот политики, поглощенные проблемой самосохранения. Этого нельзя сказать о наших властях, хотя можно сказать достаточно много критического.

Я бы обозначил, как мне кажется, очень важное отличие российской политической модели и российского политического развития. Это отличие тоже восходит к довольно старой истории. Во всех посткоммунистических странах, практически почти во всех, особенно в странах Восточной и Центральной Европы первое либеральное поколение политиков пришло с определенной программой либерализации и, хорошо или плохо, в одном варианте или в другом варианте, ее выполнило и ушло со сцены почти вслед за этим, опять-таки с какими-то вариантами. Но в России произошло вот что: либеральное поколение политиков провалило либеральную программу и даже отказалось от нее почти в первый год после прихода к власти. То есть, уже в 92-м году либеральная программа была снята для либерального поколения политиков, они перешли к лидерской элитистской концепции, но сами при этом никуда не ушли, сами при этом объявили себя незаменимой группой, я бы даже сказал, безальтернативной. Само это выражение появилось в России, мы хорошо помним, когда оно появилось, в 92-м году уже как определение Ельцина и всей команды, которая его окружала. Считалось, что существование этой команды более ценно, чем любое политическое действие, которое они могли бы осуществить. Поэтому у нас остались не либерализованными, не модернизированными почти все институты, особенно силовые, административные. Самый скандальный пример - это не либерализованые экономические институты, которым предоставлена была свобода по фактически эксплуатации населения страны.

Либерализация начала 90-х годов - это, собственно говоря, было предоставление монополиям, реально существовавшим, экономическим и административным, всего населения России в оброчную, а иногда и в барщинную эксплуатацию. Фактически это и предопределяет в дальнейшей степени будущее. Поэтому команде Путина пришлось выполнять одновременно элементы программы либерализации, с одной стороны, но действуя абсолютно не либеральными и не либерализованными институтами, потому что к этому времени страна уже просто переставала существовать, и задача сохранения страны, а не власти - страны, а не власти, - была центральной. И правильно или нет, умно это или неумно, но для субъективной, для политической команды Путина - Медведева проблема безопасности страны стала центральной, и в какой-то степени ею остается.

А сегодня те, кто провалил либеральную программу, говорят: отойдите, дайте нам еще раз попробовать, может быть, мы сейчас по памяти кое-что сможем сделать в политике. В этом парадокс сегодняшней, я бы сказал, камуфляжной оболочке русской политики. То есть, люди, которые предали либеральную программу, сегодня выступают в качестве либералов, а люди, которые совершенно не хотят позиционироваться как либералы, фактически доделывают работу 20-летней давности, проданную и преданную первым поколением демократов. Отсюда, конечно, масса неожиданностей, как говорится, когда одни политики, левые, выступают в правых одеждах, и тому подобные вещи.

Но главное, мне кажется, в политике не политики управляют процессом, процессом управляет повестка дня. Повестка дня так же, как Бог сильнее королей, повестка дня сильнее любого политика, будь он президент, или премьер, и кто угодно. Мне не приходилось сталкиваться с исключением из этого правила за последние 10 лет: повестка управляла Путиным, а не Путин повесткой. Повестка управляет Медведевым, а не Медведев повесткой. Поэтому российская повестка дня на сегодня - это просвещение аппарата, просвещение страны, аппаратов в составе общества. И, повторяю, выбор, с моей точки зрения, еще не сделан, мы находимся в точке альтернативы, и в каком-то смысле возможны разные Медведевы.

Когда говорят: чего хочет Медведев, я говорю: а чего хочет повестка, а что решит коридор, в котором движется Медведев, тем и будет Медведев. Внутри этого он может делать некоторые движения, но конечный результат, я думаю, от него зависит в незначительной степени. Выбор будет сделан обществом, а не президентом. Спасибо.

 

Межуев Б.:

Спасибо. Я понимаю, что вопросы стихийно продолжаются, но они уже находятся за пределами отведенного времени, отведенной повестки, выражаясь языком Глеба Олеговича. Так что я могу дать вам слово, Ольга Викторовна.

 

Крыштановская О.В.:

Я понимаю, что время уже истекло, и вы подвели черту. Но, подводя черту, вы затронули такие острые вопросы, что просто сразу миллион вопросов возникает. Но сначала про либерализацию, ваше видение такое, есть и другое же.

 

Павловский Г.О.:

Я не настаиваю совершенно. Я прошу отличать мое видение от видения Медведева, от видения Путина, и оно не является официальным, это моя точка зрения.

 

Крыштановская О.В.:

Хорошо. Ваш последний тезис по поводу повестки дня, то, что она формирует. Но коррупция существует тысячи лет и коррупция существует столько, сколько существует человечество, наверное, и государство уж точно, в той или иной степени, и совсем это не новая вещь. Почему именно сейчас она встает на повестку дня, разве здесь нет элементов субъективизма, разве это объективная ситуация диктует борьбу с ней? И разве такие очевидные вещи, которые во всем мире были сделаны, не надо было бы предпринять? Как, например, можно это назвать монетизацией льгот чиновников, то есть расколдовывание всех привилегий и их предоставление обществу для того, чтобы зарплаты чиновников перестали быть латентными, перестали быть привилегиями, а были бы открытыми, ясными, и тогда бы чиновничество очистилось само от части той, которая только ради этого идет. Вот что здесь с повесткой дня, почему именно она диктует?

 

Павловский Г.О.:

Я очень боюсь включаться в дискуссию, тем более не буду в полемику. Я, в принципе, согласен с постановкой вопроса. Просто ваш вопрос, Ольга Викторовна, восходит к другой теме, в каком-то смысле к анализу российского социума, и в каком-то смысле не просто уже повестки дня, а анализу вообще особенностей этого нового российского государства, которым, подчеркиваю, почему-то недооценивается его новизна, причем новизна и в правовом, и в государственном, и в моральном, и в организационном смысле слова. Это не значит, что Россия уникальна по какому-то природному определению, но это очень своеобразное образование, которое, как говорит Медведев, только недавно осознало, что оно является другим государством.

Это действительно произошло примерно 10 лет назад. Собственно говоря, Путин был учителем того, что Россия - это не Советский Союз, он обучил этому большинство населения страны. До этого большинство населения страны, как известно, считало, что оно живет в сокращенном, уменьшенном Советском Союзе. Поэтому то, что вы называете коррупцией, может быть коррупцией, а может быть неформальной структурой общества. И существует целый ряд концепцией, очень разработанных, хорошо разработанных, могу назвать концепцию Симона Кордонского, который вообще рассматривает то, что называют коррупцией, как модель ресурсного государства. Он при этом не оценивает его, он просто описывает. Поэтому я не берусь сейчас вступать в эту полемику. А коррупция как лозунг, как тезис - это очень популярный в нашей традиции тезис. И мы помним, сколько раз исторически за последние, скажем, минимум возьмем три века относительно прозрачной истории, прописанной политически, сколько раз выдвигался тезис борьбы с мздоимством, взяточничеством, коррупцией, лихоимством, там еще были разные понятия. Поэтому я не вижу здесь нового элемента, это моделирование процесса. Я не хочу сейчас вступать, если честно, в споры по поводу русской уникальности и особенно негативной русской уникальности, которая тоже, несомненно, имеет место.

Представитель Австрии:

Я благодарю, совсем коротко, хотелось бы выразить небольшое пожелание. Дело в том, что мы попали сегодня, господа австрийские представители, на дискуссию о внутренней российской политике. Это нам очень важно и интересно, чтобы понять логику поступков, движений, каких-то противоречивых, может быть, сегодня, шагов с двух сторон. Но так как называется тема - 'Умная политика Медведева', если мы возьмем только до двоеточия, то было бы ужасно важно знать как продолжение - внешняя политика, умная политика Медведева, как это выражается, может быть, во внешней политике. Потому что если вы знаете, на Западе нет ни малейшего мнения, как быть. Все запутаны, с кем работать, с Путиным или с Медведевым, или подождать, когда все определится. Потому что Запад наивно ждет, пока дорастет Медведев до суперлиберала, потому что он не связан с органами, он не связан еще с чем-то. Нет ни малейшего мнения, и никто не скажет, что кто-то уже его выработал, или есть такая программ. Поэтому есть пункт а) пункт ожидания, есть пункт: надо работать, может быть, все-таки с Путиным, надо попробовать с Медведевым, есть различная, французская, немецкая политика, это разные, можно тоже рассказать. Но совершенно нет сейчас ни малейшей логики, как себя вести. Поэтому, я считаю, эта тема очень важна как основа, внутренняя политика, но нужно какое-то продолжение. Мы можем его инициировать в Вене, можем сделать в Москве, но такого рода продолжение было бы нам очень важно. Благодарю вас.

 

Загружается, подождите...
0

Позвони сейчас: продвижение сайта. Сайт все включено от 3800 руб. куплю биг-бэги б/у, (МКР), мешки, полипропиленНа сегодняшний день современный детский фитнес позволяет приобщить ребенка к спорту. Заказать литературное редактирование текста.|Каталог Infinum 2010